Сатанизм для интеллигенции

Чтобы войти в мир православия, надо задать те же самые вопросы. И прежде всего: что такого произошло с человеком, что ему необходима даже не помощь, но именно спасение?

Библия на этот вопрос отвечает рассказом третьей главы книги Бытия. В последующих книгах Писания этот первичный рассказ поясняется так: «О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим» (3 Ездр. 7,48). Или, еще короче: «одним человеком грех вошел в мир» (Римл. 5,12).

Что же произошло в результате этого вторжения?

Через человека вошла в мир смерть. И мир, и человек в Адаме потеряли Богонаполненность. Не одну – все четыре первозаповеди нарушил Адам. Он лишил себя жизни; отказался от труда и возделывания себя и мира; не распознал искушения, навязанного ему; он нарушил закон благодарения, лежащий в основе евхаристического поста .

Но, в отличие от юридических богословских схем, восточное христианство понимает грех не столько как вину перед Богом, сколько как рану, что наносит человек своей собственной душе. «Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную кровь, и по причине сладости крови своей, не чувствует вреда своего», – с восточной экспрессивностью говорит преп. Исаак Сирин1470. «Храни заповеди, или, лучше сказать, храни себя самого посредством заповедей», – поясняет основы духовной гигиены преп. Симеон Новый Богослов1471.

С. Л. Франк полагает, что корректнее говорить не о «первородном грехе», а о «первородном бедствии»1472. Преп. Марк Подвижник не считает людей соучастниками Адамова греха: «мы наследовали по преемству не преступление, но смерть: ибо нельзя было нам, происшедшим от мертвых, быть живыми»1473. Само понятие «первородный грех» вошло в богословие от Августина, увидевшем в «изначальной греховности», то есть в поврежденности, о которой говорили греческие богословы, чей язык Августин не очень хорошо понимал, «начальную виновность», peccatum originale.

Для библейского повествования чрезвычайно характерно, что разрушение в человеке начинается еще прежде Божественного осуждения первого греха. Мы помним, что есть зло – «быть одному». Зло и смерть есть разъединенность. «Сама смерть есть раскол», – говорит св. Ириней Лионский1474. И вот три раскола происходят в человеке.

Первый – в отношениях перволюдей. Они видят свою наготу и стыдятся. Покаянная ирония сквозит в библейском тексте, где мудрость обозначается словом «арум», а нагота – «эрум»1475. Но стыд есть ощущение чужого взгляда как именно чужого, чужака. Двое, бывшие единой плотью и единой жизнью, – расторгаются. Это у Мильтона Адам совершает рыцарский поступок, чтобы соединиться во грехе со своей возлюбленной, уже вкусившей запретный плод. На деле грех все же не соединяет, он – расторгает. По-настоящему бес-стыдна любовь, а не беззаконие: «Любовь не знает стыда», – говорил преп. Исаак Сирин1476. Но отныне, по Сартру, «ад – это другой».

Второй раскол происходит в отношениях с Богом. Суть этой Богоутраты никто, кажется, не выразил так емко, как Тертуллиан. Двумя словами он назвал то, что потерял человек – «familiriatas Dei»1477. Адам, доселе в сердце своем слышавший Божий голос, теперь воспринимает его как нечто идущее извне, снаружи. В его представлении Бог говорит к нему, обращаясь из глубины сада, в котором он «ходит» (Быт. 3,8). Бог пространственно локализуется в человеческом восприятии. И нужен будет второй Адам, чтобы напомнить: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть. И скажут вам: вот, здесь, или: вот, там, – не ходите и не гоняйтесь…» (Лк. 17,20-23).

И третий раскол – в самом человеке. Разум, отлученный от воли и духа, теряет свою целостность и неповрежденность. Не безумен ли человек, пытающийся скрыться от Бога под деревом? (Быт. 3.8)?!

Порыв к свободе, совершенный человеком в противовес основным линиям онтологической гравитации, переломал человека. Вместо свободы он нашел рабство – «Воспомяни, окаянный человече, како лжам, клеветам, разбою, немощем, лютым зверем грехов ради порабощен еси: душе моя грешная, того ли восхотела еси?» – вопрошает покаянный канон (песнь 5,1) нашу совесть.

И самое главное – человек оказался порабощен смерти. Человек нарушил замысел Божий о нем. Попытка сравняться с Творцом обнаружила, что человек и его мир не могут существовать сами из себя, но погружаются в смерть.

И более того – человек, каким он стал (и каким его Бог – не создал) уже не мог бы выжить в присутствии Творца…

«Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет» (Гал 6,7). Но чтобы Бог не был поругаем, чтобы Дары Эдема не были вновь профанированы – Бог уходит из них. И подлинные слова разлучения Адама и рая обретают смысл не только как повеление Адаму «изыди вон», но и как гораздо более трагичное: «Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23,38). По сути не cтолько человек был изгнан из рая, но Бог был изгнан человеком с земли: место между Тигром и Евфратом осталось в распоряжении человека, но оно стало ничем не отличимым от всего остального мира. Просто вместо Царства Божия в нем бессмысленной чехардой стали сменяться царства кесарей и падишахов.

После грехопадения холодность бытия, не согреваемого Божественным присутствием, стала осязаемой. Бездеятельность человека привела к тому, что он не собрал мир и не принес его к Богу.

Мы, с ремеслами, мы, с заводами
Что мы сделали с раем, отданным
Нам? Нож первый и первый лом —
Что мы сделали с первым днем?
Слава разносилась реками,
Славу возвещал утес.
В мир – одушевленней некуда! —
Что же человек принес?

М. Цветаева

Не стоит удивляться преемственности греха Адама. Дело не в том, что Бог карает всех за грех одного. Равно как и не в том, что мы все каким-то образом еще до нашего рождения ухитрились в Адаме и вместе с ним совершить его беззаконие (к чему склоняется западное христианское богословие).

Источник, отравленный в своих истоках, несет примешавшийся ему яд вдоль всего своего течения. (Что тем более не удивительно, поскольку источник человеческой истории с каждым поколением становится скорее более мутным, нежели более чистым). И потому вполне достоверно говорит св. Феофан Затворник: «Душа наша на свет является со старым; и если не отнять от нее этого старья, она так и останется старою, не вкусив новинки»1478.

От Адама мы унаследовали смертность, так как изначала «человек сотворен по природе ни смертным, ни бессмертным. Ибо если бы Бог сотворил его вначале бессмертным, то сделал бы его Богом, если же наоборот, сотворил бы его смертным, то Сам оказался бы виновником его смерти. Итак, Он сотворил его способным и к тому и другому» (свят. Феофил Антиохийский. К Автолику. 2,27)1479. Сам по себе человек не имеет ни необходимости умереть, ни полноты, необходимой для бессмертия. Он обладает лишь некоей потенцией: к чему «прислонит» он свое бытие – таким и станет. И хотя у многих Отцов есть мысль о том, что человек создан изначала бессмертным, они не противоречат св. Феофилу. То бессмертие, которое дано человеку, – характеризует его неуничтожимую ипостась, а то бессмертие, которое он должен найти для себя – касается его природы. Каким будет бессмертие моей личности? Пустым и одиноким или иным?

А ипостась (личность) просто и не может умереть. Карсавин как-то подмечает, что философы, которые брались доказывать бессмертие души, начинали не с того конца. Поставить вопрос стоило бы иначе: а как можно доказать, что душа смертна? Умереть – значит распасться. Но из чего состоит душа? И