— Вальтер, — предостерегающе произнес Ланц, когда тот придвинул к себе листы, исписанные ровными строчками. — Вальтер, ты не можешь этого сделать.
— Нет, Дитрих, я не могу этого не сделать, — возразил Керн, берясь за перо; тот шагнул к столу.
— Ты что же — ему веришь больше, чем мне? Вальтер, я говорю тебе — он все подстроил! Он намеренно первым делом упомянул о смерти ее горничной, чтобы она могла смело валить все на мертвеца! И он кивнул ей, клянусь!
— Ты заинтересованное лицо, Дитрих, — вздохнул тот, ставя под заготовленными текстами подпись. — Кроме того, у меня нет выхода… Все, Гессе. Получай. Доволен?
Курт пододвинул к себе один из листов, придирчиво изучив последнюю строчку.
— 'Sententia decernentis'[169]… Вполне, — кивнул он, сворачивая документ в трубку. — Пока я буду забирать из камеры Маргарет, полагаю, вы успеете подготовить второй экземпляр постановления?
— Выметайся, Гессе, — тяжело отозвался тот. — Не испытывай моего терпения. Бери свою ведьму и выметайся из Друденхауса, пока я тебя не посадил в соседнюю камеру.
Он развернулся и вышел молча, не оглянувшись, не сказав более ничего; уже в коридоре, отойдя от комнаты начальника, услышал, как хлопнула дверь, и в его сторону прозвучало несколько торопливых шагов, замерших позади.
— Что ты делаешь?
Курт остановился, не сразу обернувшись к подопечному, не сразу ответил, глядя в его растерянное лицо пристально и серьезно.
— Я не обязан что-либо тебе объяснять, — отозвался он, наконец, подойдя ближе. — Но я отвечу… Бруно, когда-то ради любимой женщины ты переломил собственную жизнь; я полагал, что уж ты-то меня поймешь.
— Я?! — выдавил тот. — Но отказаться от статуса вольного горожанина и жениться на крепостной, попав в кабалу, не то же самое, что отказаться от исполнения долга, подстроить освобождение виновной и попасть в предатели!
— Стало быть, и ты меня не понимаешь…
— Нет, — отрезал тот. — Отказываюсь понимать. Ты ли еще вчера из кожи вон лез, чтобы осудить ее? Ты ли…
— Я, — кивнул Курт. — Я, Бруно. Еще вчера.
— Что с тобой вдруг? Почему…
— Я объясню тебе, что со мною вдруг, — оборвал он тихо, и тот умолк, глядя с выжиданием. — Сегодня, подойдя к камере Ренаты, увидев ее… Понимаешь, я знал, что в этой камере — она, что это ее тело на полу, однако на миг, на одно короткое мгновение, на долю его, мне подумалось, что это Маргарет. Мертвая. И тогда я понял, что не хочу. Я не хочу, чтобы она вот так же лежала мертвой на грязном каменном полу. Чтобы стояла, привязанная к столбу, перед беснующейся толпой. Не хочу.
— Она убийца. Преступница, — напомнил Бруно; он болезненно улыбнулся.
— Как сказал ее дядюшка… А мне плевать. Пока я вел это дело, Керн не раз указал на то, что от моего прошлого никуда не денешься, что оно всегда со мной; она убийца, ты сказал? Преступница? Что ж, я тоже. Я уже готов был забыть это, но уж больно старательно мне об этом напоминали. Выходит, Бруно, мы с нею два сапога пара. Стало быть, с нею у меня гораздо больше общего, чем с Ланцем, с Керном… со всем, что меня окружало до сего дня.
— Ушам своим не верю… Болван, она ведь этого и добивалась! Для того и были все ее слезы, просьбы — для того, чтобы ты сделал то, что сделал! Она тебя попросту использовала!
— Я знаю. Бруно, меня все использовали большую часть моей жизни. Моя тетка использовала меня как прислугу. Академия использовала — как материал, чтоб слепить из меня охотничьего пса… Конгрегация использовала натасканного академией щенка по назначению.
— Что же — вот так просто бросишь все, что совсем недавно было смыслом жизни?
— А тебе не кажется, — возразил он уже тверже, — что в жизни есть и другой смысл? Почему, скажи мне на милость, я должен продолжать пытаться угодить тем, кто каждый день тыкает мне в морду моими ошибками, прошлыми провинностями, грехами? Сколько лет я должен за это расплачиваться? Сколько лет должен пытаться завоевать их доверие? Почему я что-то должен доказывать этим людям, почему я вообще им что-то должен? Потому что когда-то они спасли меня от петли? Так ведь не по доброте душевной. Меня просто взяли, как вещь. Выбрали — как щенка выбирают из помета, побойчей и посмышленей. И в этом — неужели и в этом тоже ты меня не понимаешь?
— Нет. — Бруно смотрел уже не растерянно — зло. — Да, я знаю, это мерзко. Уж я-то знаю. И меня тоже не спросили, хочу ли я вообще иметь отношение к Инквизиции. Нет, выбор был, однако такой, что…
— … что ничего иного, кроме как вручить себя Конгрегации, не оставалось, — докончил Курт негромко. — Верно? У тебя был выбор, у меня тоже был — отказаться от обучения и вернуться в магистратскую тюрьму с вполне понятным продолжением; по окончании учебы тоже был выбор — или работать, или в монастырь навеки… И сейчас, Бруно — у меня тоже есть выбор.
— Какой? Остаться верным долгу или предать? Ради юбки?
— Как, однако, многое зависит от слов… — невесело усмехнулся он. — А если сказать так: есть выбор — продолжать идти на поводке или сделать то, чего требует душа. Ради любимой женщины.
— Не повторяй моей ошибки, — почти попросил тот. — Я тебя знаю, ты тоже не сможешь жить с мыслью о том, что стал предателем; потом одумаешься и пожалеешь, но будет поздно…
— О чем? О том, что не допустил ее смерти? Или о том, что думать, наконец, начал сам? Что перестал жить по приказу, действовать по приказу, мыслить, как велено — об этом я пожалею?.. — Курт тяжело поднял руку, проведя по лбу ладонью, и вздохнул. — Сегодня у камеры Ренаты Дитрих говорил о том, как мы стараемся не допустить смерти арестованных, сколько усилий к этому прилагается… А если подумать —
