Тем временем на пол по обеим сторонам плиты встали две чаши, и Курт припомнил, что в камне выбиты два желобка, которые он при первом беглом взгляде счел фрагментами древней полустершейся резьбы и которые, похоже, предназначались для стока крови. Чуть погасшие курильницы были заполнены снова, и в воздух ринулись ароматы, кружащие голову; и с миром вокруг внезапно что-то произошло — вновь стали явственно различимы все детали окружающего, вновь все стало восприниматься отчетливо и полно, будто тело могло теперь не только видеть и слышать, не только внимать запахам и звукам, но и ощущать нечто, чего как будто не замечало до сей минуты, но что всегда пребывало здесь, рядом, окружало всегда, не видимое, но существующее. И вместе с тем все словно отдалилось — стены, пол, тяжелый темный потолок и даже бьющийся свет факелов и светильников; все стало будто нарисованным или вытканным на старом, потрепанном гобелене, словно не настоящим или попросту ненужным, и все, что осталось — два человека у жертвенника и каменная плита, и даже жертва проступала в этом новом мире просто аморфной грудой мяса и крови.
Безликая фигура замерла у изголовья, а неслышная похожая на кошку жрица встала слева; сейчас Курт видел лишь ее спину — прямую и неподвижную, и — в опущенной вдоль тела руке — короткий нож с серповидным лезвием, отблескивающим в свете огня алым трепещущим светом.
На прочих он не смотрел и сорвавшихся уже на задушенный визг стонов привязанного к жертвеннику человека не слушал и не слышал — он слушал тишину, слушал, как в этой тишине различаются звуки, на которые прежде не обратил бы внимания и которые, казалось, вовсе недоступны для человеческого уха — шорох шелковых складок одеяния неподвижной женщины в пяти шагах от него, потрескивание крупинок благовоний в курильницах, шелест пламени факелов и светильников и биение собственного сердца, поразительно ровное, спокойное и почти безмятежное. И когда в тишине разнесся голос, лишь краешком сознания он отметил, что голос этот чуть слышится, что он должен слышаться едва-едва, что слова произносятся почти одними губами, и в любое другое время, в ином месте и ином мире он попросту ничего не расслышал бы и не разобрал ни звука.
— Zi'dingir mul'dilbat
Ilu Ishtar beltum sha ilani
Ilu Ishtar sharrat ki'mul'an'el
Sharratsharrati iltu ilati
Sharrat sha kishshati nishi
Ia cit'shupu Ia urru shami u ircitim
Ia dapintu sha cabi nakirtim
Labbatum sharrat tahazi
Shemuya.[185]
Momentumveri, снова проговорил он мысленно, точно бы довершив произнесенное жрицей, и невообразимым усилием воли отогнал от себя мысли прочь — все до единой, каждую; все эти размышления сейчас не имели смысла, были ненужными как никогда, лишними. Сейчас в голове должна быть пустота; сейчас важным было лишь то, что происходило в пяти шагах от него, важным был этот новый мир, в котором были только безликий чародей, жрица и алтарь, в котором даже сам он был словно частью этих стен или случайно залетевшей в комнату пылинкой, бесплотным зрителем, не связанным с реальностью и не существующим в ней…
— Ishtu babi ilu Nabu ili rabi alsiki
Mu'ma shemuya ina ashari sha ilu Nabu enenuki
Sharratum sha sinnishati u karradi alsiki
Beltum sha calati u epi
Shemuya.[186]
Она вскинула руки; накидка свободно соскользнула с плеч, упав на пол темным шелковым облаком, обнажив белую кожу, тоже отливающую розово-багряным светом, как и лезвие ножа в тонких пальцах.
— Kima sha bi'ri'ig atti u kishshati nishi imhuru
Alsiki
Shemuya.
Nin'kur'ra
Nirartu
Iltu ameli
Iltu sinnishti
Igi'ki mituti ippish.[187]
Сейчас не было и мысли о том, что он видит перед собой просто женщину (свою женщину) обнаженной, а главное — что таковой ее видят другие, для чьих глаз не предназначено это тело; и не оттого лишь, что ни один взгляд не загорелся вожделением, ни один не заскользил по этой светящейся алым коже. Просто: это было сейчас неважным. Или — не это сейчас было важным…
Она опустила руки; различимо было лишь движение локтя — ни на миг не промедлившее, уверенное и короткое, скопище мяса на каменной плите содрогнулось, словно надеясь уползти от лезвия, рассекающего вену у локтя. В тишине простерлись секунды — быстрые и долгие, и, разбивая безмолвие на куски, по дну одной из чаш застучали первые капли.
— Ilu Ishtar sharrat mushi bab'iki put'u
Ilu Ishtar beltum sha calati bab'iki put'u
Ilu Ishtar namcaru sha kishshati nishi bab'iki put'u
Bab sha mul'dilbat pu'tu.[188]
