порез, наскоро перетянутый случайно найденной тряпкой, остановился, насторожившись.
— Что с рукой?
— В жопу руку, Густав, у меня арестованный истекает кровью, идем. Ты ведь медик, если я ничего не перепутал.
— Знаешь, академист, когда нам говорили, что Конгрегация должна стать ближе к людям, сомневаюсь, что имелся в виду уличный lexicon в употреблении следователей. Но если мы продолжим беседу в твоем неподражаемом духе, я отвечу, что класть я хотел на арестованного, пока не покажешь свою рану.
— Это не рана, Густав, просто порез — по собственной вине, а теперь греби копытами пошустрее, будь так любезен, — отозвался он нервно, отвернувшись, и торопливо сбежал по лестнице вниз.
Рицлер, белый, как сама смерть, сидел на полу в подвале, в самом дальнем зарешеченном углу за пока незапертой дверью; Бруно, явно нервничая и не вполне разумея, куда себя деть и как ему должно себя вести, стоял на пороге, заложив руки за спину и прислонясь лопатками к решетке. Райзе явился спустя минуту, и всю эту минуту в подвале парила тишина, нарушаемая лишь всхлипами переписчика, тяжкими вздохами Бруно и скрипом песчинок под подошвами Курта, мерящего шагами пятачок перед распахнутой дверью камеры. Приблизившись к арестованному, старший сослуживец посмотрел придирчиво на всех присутствующих, вздохнул, присев на корточки у ноги Рицлера, и качнул головой:
— Неслабо вмазал. Еще б чуть — перебил бы ему, к матери, артерию.
— Ну, извини, что не бегаю, как курьерский конь; 'еще б чуть', Густав — и он бы ушел. Когда я смогу его допросить?
— Когда я закончу, — пожал плечами тот, довольно бесцеремонно ворочая простреленную ногу переписчика.
Пока Райзе зашивал рану, Курт все так же шагал туда-сюда на небольшом пятачке перед решеткой, косясь на то, как арестованный вскрикивает, биясь затылком о стену и вцепляясь зубами в собственную руку, однако посочувствовать охоты не возникало — убедившись, что парень не намерен безотложно преставиться, он жалел, скорее, себя самого, умирающего от любопытства и нетерпения. Бруно, кривясь при каждом вскрике или стоне, смотрел в противолежащую сторону, отвернувшись к писцу спиною.
— Ну, скоро там? — не стерпел Курт, наконец; Райзе даже не обернулся.
— Я не Иисус. Но если тебе довольно, чтоб он протянул всего лишь пару часов — я пойду.
— Зараза, — зло выдохнул он, остановившись и присевши у стены на корточки, прислонясь к холодному камню спиной и упершись локтями в колени.
Сейчас, когда окончательно утих азарт преследования, стала исподволь проступать боль; похоже, кованый лепесток на кромке ограды пропорол не только кожу, зацепив и мышцу. Он согнул и разогнул руку, пошевелив пальцами, и Райзе, полуобернувшись, сообщил недовольно и непререкаемо:
— После него займусь тобой, а уж тогда допрашивай его хоть до Второго Пришествия.
— Одно другому не мешает, — возразил Курт, прикрывая глаза; голову мягко вело, клонило в дрему — наверняка после бессонной ночи, и теперь уже ощущалось совершенно явственно, что порез куда серьезнее, чем ему показалось вначале.
За неполный год службы, подумалось вдруг, недурственный набор сувениров — простреленное вот такой же стрелкой левое плечо (что досадно, именно левая рука — рабочая); такой же прострел в правом бедре, напрочь сожженная кожа кистей и запястий, два сломанных ребра, а теперь еще останется рубец на предплечье… Год назад, лишь только познакомясь с ним, Бруно сказал, что службу он закончит 'хромым, косым и на весь мир смотрящим с подозрением'. Последнее было, кажется, еще в отдалении, но все прочее приобреталось с легкостью…
— Яви конечность, — скомандовал Райзе, присаживаясь рядом; Курт, морщась, размотал повязку, с усилием вытянув руку из рукава, и тот, лишь взглянув, сердито нахмурился. — 'Порез'! Пропорота мышца и вена задета, болван!
— Так зашей и избавь меня, Бога ради, от проповедей, — оборвал он, лишь теперь осознав, что его сонливость и подавленность есть следствие потери крови. — А мне надо побеседовать с нашим гостем.
— Валяй, — нехорошо усмехнулся сослуживец, и Курт, бросив поверх его плеча взгляд на арестованного, снова тихо ругнулся — свесив голову набок, отвалившись на пол, переписчик пребывал в полнейшем бесчувствии, на время таки улизнув от преследующего его дознавателя. — Ничего, — утешил Райзе, принимаясь за штопку ничуть не менее беспардонно, — пускай проспится. И, послушай совета лекаря, тебе бы не помешало последовать его примеру; только уж будь так добр, не отрубись раньше, чем расскажешь мне, что вообще здесь происходит, кого я только что перевязывал, почему ты ранен и как прошла ночь у графини.
Курт, уже начавший, невзирая на терзающую его иглу, съезжать в сон, вздрогнул, распрямившись и воззрившись на Райзе почти с яростью; тот на миг поднял к его гневному лицу взгляд и беспечно пожал плечами:
— Ладно, попытаться стоило…
— Я не понимаю, — зло выговорил он, — что — весь город уже в курсе?
— Академист, — снисходительно усмехнулся тот, — ты вышел из ее дома на рассвете; solus cum sola [68]… Тебя видели два студента, спешащих на лекции, а если что-то известно двум…
— Я знаю. Языки б им повырывать.
— Вот так зарождается употребление служебного положения в личных целях… — сокрушенно вздохнул Райзе и, посерьезнев, приглашающе кивнул: — Итак? Давай, Гессе, пока я играю в палача с иглой — колись, что тут творится; искренне, чистосердечно и все такое.
Вопреки прорицаниям Райзе, сознания он не потерял, чем снискал удивленный взгляд и почти растерянное 'поразительная выносливость для такого дохляка'. Оставив без внимания последний эпитет, не отдающий особенной хвалебностью, Курт и сам невольно призадумался над тем, что в этот неполный год своей службы в должности следователя не раз убеждался, сколь до странного многое он может выдержать, действительно не обладая при том ни чрезвычайной физической силой, ни особенно крепким сложением.
