дверь, ведущую в сад, открытой для Одиссея. Я открываю люк, и Одиссей раздумывает, продолжить ли ему заниматься пирожками или спуститься вниз. Он предпочитает второе, что говорит о его выдающихся собачьих качествах. Я освещаю ему путь фонариком, и он пускается в путь, влажный, темный, пугающий. Я вынужден держать Одиссея на поводке, чтобы не остаться одному, что довольно неудобно, потому что приходится идти, сильно согнувшись. Когда мы достигаем комнатушки, меня начинают беспокоить почки. На этот раз Серафим спустился, запасшись фонарями и свечами, которые он зажег, создав впечатляющую обстановку.

– Серафим, это страшно. Вам не кажется?

– Что ты знаешь о страхе?

– Но что нужно этим людям, которые вас ищут?

– Хочу попросить тебя об одной услуге, друг мой, – говорит он. – Ты позаботишься о собаке, если со мной что-нибудь случится?

– Мне всегда хотелось иметь собаку. Это чистейшая правда. Но это будет не ваша собака, потому что с вами ничего не случится.

– Ха. Не смеши меня. Думаешь, ты все знаешь. Ты почти меня не знаешь и считаешь, что можешь высказывать мнение о том, что со мной случится. Не так ли?

– Ну не знаю. Это мне просто кажется преувеличением.

– Я сказал далеко не все, не заблуждайся по этому поводу.

– Я принес несколько пирожков. Не могли бы мы съесть их наверху? Сейчас мы в безопасности.

– Я не решаюсь, – говорит Серафим, – потому что хотя мы потом все уберем, и нам покажется, что никаких следов не осталось, все равно что-нибудь да останется. Всегда находится какая-нибудь мелочь, которая выдает тебя.

– Почему вы не уезжаете в другой город, в другую страну? Вы могли бы поменять внешность и имя и жить, как живут все остальные люди.

– Здесь я в большей безопасности, под землей, где не столкнусь ни с кем. Имей в виду, что мы, люди, должны есть, спать, одеваться, разговаривать, и что все мы разные. Мы оставляем следы нашего пребывания то здесь, то там. Нас легко отыскать.

– Не всегда, – говорю я. – Один мой друг исчез, и его никак не могут найти. Он просто растворился в воздухе, как дым.

– Почему он пропал на самом деле? Нет никаких признаков того, что он больше не существует, – говорит Серафим.

Серафим не лжет. Я ему верю. Я только что потерял Эдуардо. Хотя и недолго, но я чувствую безутешное горе от его ухода из моей прошлой жизни и из будущей тоже, потому все, что произойдет потом, произойдет уже без него.

По всей видимости, ничего не изменится. В стремительно меняющейся череде повседневных событий отсутствие не будет ощущаться. Но оно будет ощущаться в совокупности того, что я знаю. В Великой памяти. В сознании времени.

– Я устал от споров с тобой, – говорит он. – Пойдем наверх. Я знаю, что это начало конца.

– В понедельник утром пойду позабочусь, чтобы включили электричество, чтобы вам было удобнее здесь внизу, раз вам так нравится.

Мы тушим свечи и забираем с собой фонари. Мне уже не нужно помогать ему подниматься наверх, с чем я себя и поздравляю, потому что среди многочисленных признаков жизнедеятельности, которые от него исходят, самым мощным является то, что он так и не принял душ, как я ему советовал.

Как я ни пытаюсь сосредоточиться, никак не могу запомнить повороты направо и налево. Я теряюсь. Наверху мне удается убедить Серафима, чтобы, пока я накрываю на стол, он принял душ. Включаю газовое отопление и веду его к двери ванной комнаты. Обещаю выкинуть белье, которое он снимет, в самый дальний мусорный бак на нашей улице. Одиссей доволен.

– На днях я и тебя помою, – обращаюсь я к нему. Возникает желание вывести пса на короткую прогулку поблизости. – Тебе нельзя выходить, – говорю я. – Твой хозяин не велит. Сожалею, дружок.

Когда Серафим садится за стол с мокрыми и причесанными волосами, расточая запах одеколона, создается впечатление, что в мире начинает восстанавливаться порядок. Он встает и достает откуда-то бутылку вина. Спрашивает, чем я занимаюсь помимо того, что выставляю его напоказ, чтобы его убили. Я рассказываю ему, что безумно влюблен в девушку по имени Ю.

– С таким именем она, наверное, откуда-нибудь с Востока, – говорит он.

– Сейчас она вынуждена возвратиться на Тайвань со своим мужем. Он приехал за ней. Почему хорошее невозможно?

– Я не могу положиться на тебя. Ты мало страдал. Ничего не знаешь.

– Вы ошибаетесь. Я очень страдаю. У меня вызывает отчаяние то, что вы говорите.

– Я говорю о настоящем страдании, о плохом.

– Мне никогда не приходило в голову, что существуют страдания хорошие и плохие.

– Ну так подумай над этим. Время у тебя есть.

После ужина мы тщательно ликвидируем все следы нашего пребывания наверху. Нужно сделать так, чтобы казалось, будто в доме никто не живет, что кто-то приходит убираться и выводить собаку, больше ничего.

– Ну, теперь вы уже меньше боитесь? – спрашиваю я его, завязывая мешки с одеждой и другим мусором, предназначенным на выброс.

– Я решил, что живым из этого дома не выйду. Остаток дней проведу здесь, внутри. В свое время я тебя отблагодарю, но не ранее того.

Я направляюсь к мусорным бакам в конце улицы, дальше я не пойду. Когда я чувствую прохладу воздуха и вижу луну и облака, которые проходят под ней, вижу ночные силуэты, появляющиеся из глубины далеких небес и тех небес, которые просматриваются между зданий, деревьев и заблудших душ, трагедия потери всего и того, что и Ю, и квартира превращаются в некий мираж, тяжелым камнем ложится на сердце.

Мне нет дела ни до Серафима, ни до Одиссея, ни до моей матери, ни до моих будущих детей, ни до всех этих людей, которые вызывают у меня сострадание, потому что они не являются частью ни той воды, которую мне предстоит выпить, ни той пищи, которую мне предстоит съесть, ни тех сновидений, которые мне предстоит увидеть. Наоборот, меня всего: мой рот, мои глаза, все мое тело – заполняет Ю.

Мать упрекает меня в том, что я провожу больше времени с нашим соседом, чем с ней. Я напоминаю ей, что никто не должен знать, что сосед находится в своем доме, что все должно быть так, как всегда, когда мы считали, что он уехал в одно из своих деловых путешествий.

– Запомни это, – говорю я ей.

– Конечно, – говорит она. – Ты думал насчет клиники? Конечно, думать тут не о чем, выбора у тебя нет. Со временем ты сможешь занять мое место. И еще одно, – добавляет она, – звонил Ветеринар. Ему предстоит ехать на опознание еще одного тела, которое может быть телом Эдуардо. Какой кошмар, а?

– Да, – отвечаю я.

– Мне кажется, ему не следовало бы рассказывать нам абсолютно все. Он ничего не выиграет от того, что будет тревожить и нас. Помочь мы ему все равно ничем не сможем.

– Думаю, правда состоит в том, что расследование исчезновения – дело затяжное, другие же вещи тем не менее происходят слишком быстро.

– Обрати внимание на то, сколько времени я трачу на поиски квартиры. При таких темпах я никогда не выйду замуж, – сетует мать.

– Да, странно все это.

* * *

Воскресенье подобно тяжкому грузу. Воскресенье без Ю в квартире Эду – это наихудшее воскресенье со времен сотворения мира, самое пустое, самое медленное с художественной точки зрения. Это воскресенье, которое должно быть забыто. Я даже в кино не иду, чтобы избежать чувства попадания под бриллианты, которые сыплются из открытой руки.

В полдень, после обеда, самый сонливый городок в мире садится дремать перед телевизорами. Моя мать забирается на диван, накрывается пледом и пьет чай с коньяком или коньяк с неким подобием чая, который, по ее мнению, коньяком и не пахнет. А одна из свиней, живущих напротив, поднимается со своего дивана и начинает поглаживать себя у окна, словно ее существование заслуживает этой демонстрации

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату