образовывались возле горла, но почему-то не вылетали наружу, а слипались между собой там же, в зобу, и все это срасталось в огромный твердый ком, который, в свою очередь, не пропускал звуки и воздух ни в одном, ни в другом направлении…
— Тебе с кардамоном или просто чистый лист?
Я все еще не мог отвечать. А если бы и смог, то не уверен, что вопрос был достаточно простым для моего состояния… Наконец ком разломился, и я выдавил из себя:
— Так ты же говорил, студентка… Знакомой твоей дочка… С телевидения…
Федя грустно усмехнулся:
— А ты хотел, чтоб я сказал — шлюха обычная, только из дорогих?
— Но… но… — я никак не хотел поверить в такое страшное в своей простоте объяснение. — Шлюхи так не ведут себя, понимаешь? У нас любовь была, самая настоящая любовь, самая что ни на есть честная и прекрасная.
— А-а-а-а… Ты об этом… — Федя, казалось, нисколько не удивился, — за это я отдельно приплатил, сверх таксы. Хотел тебе приятное сделать, у меня ж все-таки годовщина в тот день была, по Клавде. Я подумал, так тебе больше понравится, с любовью если, — неожиданно он развернулся, отставил в сторону заварку и схватил меня за руки: — Я их знаешь, когда заненавидел? Хочешь, скажу? — Я молчал, плохо ориентируясь в Фединых откровениях. — Когда силу совсем на них потерял. Это уж когда лет десять после Клавди прошло, — он мысленно подсчитал что-то, подняв глаза к потолку: — Да! Десять, не меньше! — он перевел дух и сверкнул глазами из-под золотой оправы. — Они все тут шлюхи! Понял, Митенька? Все, как один! И бабы, и мужики! Всех их ненавижу!!! — Я продолжал молчать, мысли все еще путались, но постепенно приходили в привычное взаимодействие с остальными органами чувств… — А еще знаешь, чего я тебе скажу, Митюша? — он сжал мои руки еще сильнее. — Тут такая жизнь: если кайман здоровей пираньи, то он ее сожрет. А ежели наоборот, кайман мелкий, а пиранья здоровая, то она этого каймана сожрет сама. Вот так-то! Тут — что охотник, что добыча — без разницы! Поэтому весь народ их — одна большая шлюха! Поэтому ненавижу! — он перевел дух и вернулся к заварке. — Ладно, дело прошлое… Я тут Дине, жене твоей, гостинец приготовил, кулон серебряный с хитрым камушком. Передашь от меня потом, когда вернешься. Скажешь, от Федора Никодимовича Березового, с поклоном. Сейчас вынесу… — он развернулся и пошлепал к дальней внутренней двери.
Я резко встал и вышел из магазина. Я шел по Авеню-де-Атлантик, но не вдоль нее, а строго поперек. Мимо меня проносились автомобили: сначала те, что двигались в сторону Рио, а затем другие, те, что, наоборот, удалялись от него, лучшего из всех земных городов. Они сигналили мне светом фар, они гудели мне всеми своими гудками, но я их не слышал и не видел. Позади остался ювелирный магазин — место, где нашел свой приют Федя, русский бразилец, мой бывший друг. Впереди ревел океан и бился мокрым краем о Копакабану. Я ступил на нее ногой и увидел в темноте, что песок подо мной горит ярким огнем, даже не ярким, а ярко-желтым, как цветок трущобной фавелы, как бронзовотелый танцор Капоейры, как солнце над Рио-де-Жанейро, как подержанный «мерседес» старика Никодимыча. И тогда я сложил ладони в трубу, поднес их ко рту и что есть сил заорал, закричал, заревел, стараясь перекрыть собственным голосом все, что было вокруг меня на этой знойной чужой земле: Атлантический океан, ветер, разносящий золотой песок, звуки Капоейры и нежный звон колокольчика на двери ювелирного магазина…
— Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а, мать твою!!!.. Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а!!!..
Поезд тронулся, я качнулся в сторону, противоположную движению, и подумал, что, наверное, это в обратную сторону от Рио…
И мне вдруг стало нестерпимо жаль, что в обратную…
И тогда я попытался задержать собственное движение и перенес тяжесть тела в другую сторону, по ходу поезда, ближе к Рио…
Но поезд набирал обороты сильнее, чем я в своей невольной попытке ему в этом помешать, но мне никак не удавалось затормозить его могучий ход от Рио…
Тогда я наклонился против его скорости еще больше и еще сильнее стал сопротивляться силе локомотива, увозящего меня назад…
Но все было бесполезно, я удалялся от лучшего из городов все дальше и дальше…
И тогда я заплакал, осознавая, что для этой борьбы у меня уже никогда не будет необходимых сил, и не будет вместе со мной тех, кто встанет рядом и остановит это неправильное движение назад от цели… От конечной станции «Копакабана»…
И я заплакал, не разжимая век…
— Дяденька! — раздался рядом со мной тоненький голосок.
— Дяденька, садитесь, пожалуйста!
Я вздрогнул и разлепил мокрые веки. Передо мной стояла прелестная девушка, та самая, с зеленой тетрадкой, с аккуратным каре вокруг смуглого лица, в коротенькой, в обтяжку, мини-юбке. Она протянула мне руку и помогла сесть на ее место.
— Следующая станция — «Павелецкая». Вы спрашивали…
— Спасибо… — тихо сказал я и посмотрел ей в глаза, — спасибо тебе, Лу-Лу…