«Угук-гух! Угук-гух!» – утробно вырывалось из-под куста, и далеко за рекой отдавалось размеренно и гулко: «Ух… Ух…» Как будто там кто-то погружался в холодную воду.
– Маклак, ударь по камышам, – кричал Бандей.
«Угук-гух! Угук-гух!» – неслось от камышовых зарослей, и снова таинственно замирало где-то за рекой: «Ух… Ух…»
Чем ближе подходили ребята с верховьев затона, тем шумнее становилось возле бредня, суетливее на берегу.
– Кончай заброд, Вася! – кричал Биняк. – Заходи к берегу. А ты подсекай, Якуша…
– Я те подсеку, – отвечал Якуша, матерился и плевал в воду. – Ты лучше пугни от берега, не то рыба в прогал уйдет.
Биняк грохал донцем ведра о воду, но стоял на своем:
– Гли-ко, дьяволы! Рыба скопления не любит, разворот даст. Уйдет! Ей-богу, уйдет…
– Куда она денется? Бредень-то с мотней, – ухал басом Бандей.
– Мотня, что твоя ширинка, расстегнется – не заметишь, как весь запас вывалится.
– Пожалуй, пора! – пускает пузыри Вася. – Не то глыбь пошла, кабы низом, под бредень, рыба-то не выметнулась.
– Давай, заходи к берегу! – сдался наконец Якуша и сам стал «подсекать», то есть кренить водило, подтягивать край бредня к самому урезу воды.
Улов оказался добрый: когда схлынула потоком вода с берега, в длинной, облепленной ряской мотне забились широкие, как лапоть, медно-красные караси, затрепетали радужным оперением брюхатые и гладкие лини, скользкие, плотные, сизовато-зеленого отлива, точно дикие селезни; лениво извиваясь, тыкали во все стороны расплюснутыми широкими мордами сомы; и прядала, путаясь в сети, пятнистая щука длиной с оглоблю.
Набежали ребята с гиканьем, хохотом, стали хватать рыбу, греметь ведрами.
– Чувал, а Чувал? Успокой ты щуку!
– Чем?
– Вот дурень! Ахни ее по голове своей кувалдой.
– Тьфу ты, пустобрех! Прилипнет как банный лист.
– Дак у него свой молоток отстучал. Он теперь только глядя на чужие и радуется.
– Гы-гы… Мысленно.
– Эге. Воображая то есть.
Рыбой набили оба ведра, да еще несли в руках отдельно щуку и сома. Завидя такую добрую кладь, мужики стали сходиться к Якушиному шалашу, откуда заманчиво поблескивали горлышками обернутые в мокрую мешковину четвертя с водкой. Первым пожаловал к ловцам Максим Селькин:
– Я, мужики, дровец нарублю. – А сам все ощупывал карасей, мял их, чмокал губами. – Жирныя…
– А сырую съел бы? – спросил Якуша.
– Нашто?
– Ежели б вареной не дали.
– Съел бы, – покорно вздохнув, сказал Селькин.
Потом пришел Федорок Селютин в длинной, до колен, тиковой рубахе, босой. Этот заботливо оглядел и потрогал четвертя с водкой. Изрек:
– Якуша, надо мешковину смочить заново. Водка теплая.
– А может, в реку снести четвертя? – предложил Бандей.
На него зашикали:
– Ты что, в уме? Берега крутые… А ну-ка да споткнешься с четвертями?
– Можно в обход, от затона…
– А там крутит… Унесет четвертя…
– Они же не плавают!
– Говорят, бутылки океан переплывают.
– Дак то ж пустые.
– Неважно. И водку унесет.
– Куда ее унесет?
– В омут. Закрутит – и поминай как звали.
– Чтобы четвертя с водкой унесло? Ни в жисть не поверю.
– А ты знаешь, в Каменский омут Черный Барин мешок проса уронил. Слыхал, где выплыл?
– И где?
