– Тебя не поймешь, то целоваться не велишь, то сам лезешь.
– Это я любовь твою испытываю.
– Глупый! Чего меня испытывать. Кабы я не любила, не пошла бы самоходкой.
– Опять ты это гадкое словцо…
– Да ну тебя. Возьму вот сейчас и задушу!
– Эй-эй! Тише! Ты и в самом деле задушишь, – Сенечка попытался выскользнуть из мощных Зинкиных объятий.
– Не пущу! Говори, ну! – она все сильнее прижималась к нему разгоряченным телом.
– Да постой же! Люди придут, а мы тут с тобой черт-те чем занимаемся, – рассердился Сенечка. – Сядь!
Зинка нехотя присела, глядела на него в ожидании, как ребенок, у которого на время отняли любимую игрушку.
Сенечка оправил рубаху, плеснул в стакан водки, выпил и понюхал хлеб:
– Меня Возвышаев вызывал.
– Ну?
– Просил меня взять партячейку… Секретарем поработать.
– Согласился? – она приподнялась на локте.
– Сказал, что посоветуюсь с женой.
– Вот глупый! Чего тут советоваться?
– Есть одно соображение…
– Ты в самом деле решил со мной посоветоваться? – она поднялась с табуретки.
– А ты как думала?
– Сенечка, милый! А я такая дура… Ведь я подумала… – она опять кинулась к нему.
– Но, но! Давай на расстоянии. Садись! Что ж ты подумала? Что я тебя ни во что ставлю?
– Не обижайся… Но мне казалось, что ты в политику меня никогда не пустишь.
– А я вот хочу пригласить тебя на заседание бедняцкого актива.
– А что я должна делать?
– Выступить. Ты ведь хочешь быть моим другом. А друзья познаются в борьбе. Мы живем в такое время, когда борьба есть любовь и жизнь. И даже в песне поется: «И вся-то наша жизнь есть борьба».
– А что я должна сказать на активе?
– Надо показать пример высокой сознательности. На этом активе будут обкладывать кулаков налогом. А все прочие середняки должны внести излишки… Я надела не имею. А твой земельный пай остался у Бородиных. Вот и скажи, что сдаешь свое сено, как излишки, государству. Мы это запишем и потребуем с Бородина.
– Но ведь я жила у них… Они кормили меня.
– Что значит кормили? Ты не иждивенец, а полноправный рабочий человек. Да если разобраться, они попросту эксплуатировали тебя. Кто с ребятишками нянчился? Ты! Кто белье полоскал на пруду? Ты! Кто картошку копать? Ты! Сено согревать? Опять ты! А в гимназию отдавали небось не тебя, а Марию. Она, видите ли, талант. А у тебя, мол, способностей не хватило? Выдумки! Клевета!!
Зинка закрылась рукавом и всхлипнула.
А Сенечка еще на носках приподнялся, пальцем покрутил, и голос его звенел высоко и гневно:
– Каждый хозяин что-нибудь да придумает, лишь бы удержать возле себя работника. Почему они все против твоего замужества? Да потому, что от них работник уходил забитый и безропотный. И сестрица твоя хороша. Вместо того чтобы раскрыть глаза человеку на мир свободной, счастливой и новой жизни, она умышленно удерживала тебя в путах домашних предрассудков. И это называется комсомольский вожак? Пособник домостроевщины, вот кто она такая.
– Надюша тоже хороша, – сказала Зинка, вытирая рукавом глаза. – Обещала мне подарить куний воротник на шубу, но подарила Маше на шапку. А мне сунули смушковый, серый. И козий мех пошел Маше. Небось Машу к проруби белье полоскать не посылали. Как что, так: Зиночка, милая, сходи, выстирай. И картошку ворочать она не станет, и в луга не поедет. Все Зинка да Зинка.
– И ты еще с ними церемонишься! Да я бы весь пай забрал.
– Как ты его заберешь? Это ж земля!
– Земля государству перейдет. А сено отдай! Хлеб, зерно – все отдай! Солому, полову, мякину и ту забрал бы. Так что нечего церемониться, выступишь.
– Ты прав, конечно. Но все-таки я не могу… Встать эдак вот и сказать: Андрей Иванович, отдай мое сено?
– Темный ты человек, Зина. Это ж проформа. Бородин все равно обязан сдать излишки. И никуда он не отвертится. А в данном случае ты сама проявляешь инициативу. Отдаешь свое сено. И Бородину легче будет расстаться с такими излишками.
– А сколько сена?
