– Ты, Иван Степаныч, злой, потому что призрак, – изрек Бабосов. – Ты как английский крестьянин.
– Чего?
– Всем известно, что английских крестьян сожрали овцы, а они живут. Так вот и ты – живешь, бывший богомаз, хотя все знают, что богомазов у нас нет. Они давно исчезли.
– Перестань, Бабосов! – сказал Успенский, разливая вино. – Ты свое отговорил. Теперь слушай, что тебе скажут, да исполняй вовремя… Я предлагаю выпить за счастье Вари и Николая, которых мы с вами знали и любили по отдельности, теперь мы будем не меньше любить их как нечто целое, единое и неделимое во веки веков.
– Аминь!
– Ура! Дурак.
– Так это-о горько, кажется?..
– Горька-а-а!.. Горька-а-а!
Варя встала на цыпочки, потянулась губами к Бабосову.
– Черта с два! – Бабосов дурашливо скривился, заслоняясь ладонью. – Я не позволю наш новый передовой свадебный обряд опозорить этим пошлым старорежимным поцелуем. Хочу сказать речь!
– Браво!
– Крой дальше!
– Чудно роль ведешь…
Бабосов вытянул руки по швам, надулся, как мужик перед фотоаппаратом, и пошел чеканить:
– Вступая в новый, социалистический, равноправный брак, мы – Варвара и Николай Бабосовы – обязуемся: первое – сочетать личную заинтересованность с энтузиазмом; второе – на рельсах нэпа усилить борьбу с капиталистическими элементами и пережитками в семье; третье – используем все рычаги в борьбе за новые кадры; и, наконец, четвертое, и последнее, – будем работать без порывов и вспышек, по соцзаказу.
– Ха-ха-ха! – Костя согнулся в дугу, и вино расплескалось.
Успенский застыл с поднятой рюмкой как истукан, но так заливался, что слезы выступили. А Юхно взвизгивал, прыскал, махал руками – все что-то хотел сказать, но с трудом выдавливал только два слова:
– Так это-о… так это-о-о-о…
– Вот скоморох, – гоготнул и Саша. – Ему язык отрежут, так он животом рассмешит.
А Бабосов с Варей обменялись рюмками, выпили вино и церемонно расцеловались.
– Вот вам уступка вашим рюриковским устоям, – сказал Бабосов.
– Коля, ты беспринципный человек, – сказала Мария. – На словах ты перековался на пролетарский лад, а нутро у тебя так и осталось сладострастное мелкобуржуазное.
– Нутро есть материальная оболочка, а содержание человека – суть его взгляды. А взгляды же у меня только передовые.
– Вот балабон, – хохотнул Саша.
Кузьмин помрачнел, повернулся зачем-то в сторону и неожиданно изрек:
– Нехорошо все это.
– Что нехорошо? – спросил Бабосов. – С женой моей целоваться?
– Дурачимся тут, кривляемся, как обезьяны. И я заодно с вами, дурак старый. А ведь женитьба не обезьянский обряд. Женитьба – дело божеское. Нехорошо. Не к добру все это.
– Ну, знаете!.. Не хватало нам еще в церковь идти, – сказал недовольно Бабосов.
– Иван Степанович! – удивленно подался к Кузьмину Успенский. – Что с вами? Люди женятся, а вы с пророчеством, да еще мрачным.
– Ах, извините! Я не то хотел сказать, то есть не по отношению к Бабосовым. Им-то я желаю ото всей души многие лета счастья и согласия. Я это сказал, имея в виду другое… Бога мы позабыли… Вот что плохо.
– Ну-у! – протянул Костя. – Приехали! Что ж, давайте займемся еще богоискательством. Этого нам только не хватает.
– Бога не ищут, – сказал Кузьмин. – Он в поле не рыскает, бог не заяц.
– А что есть бог? – спросил Саша.
– Бог есть стремление понять друг друга, чтобы жить в согласии, – уверенно и с какой-то легкостью ответил Кузьмин.
– Но как же тогда объяснить основное положение Евангелия? – спросил Юхно. – «Оставь мать свою, друга своего и ступай за мной!» Что же это, слова бога или дьявола? Так это-о, растолкуйте, пожалуйста, мне, – и губы вытянул трубочкой, готовый вот-вот взорваться от хохота.
Кузьмин покраснел, отвечал путано:
– Дело в том, что учение Христа основывается на чистой и святой вере. И если ты принял эту веру, то она должна быть для тебя превыше всего…
