Волки подойдут – он завоет, в голос затявкает. А то совсем замолчит. Стало быть, рассвет. Пора вставать. Он у меня службу знает.
Когда укладывались в кромешной темноте на мягком духовитом сене, Селютан толкнул в бок Бородина и сказал со смешком:
– А ты жох… Хитрован!
– Чего такое?
– Поедем, говорит, по случаю праздника уток погоняем. Так, мол, от нечего делать. Оказывается, не от нечего делать, а от актива бежал.
– Кто тебе сказал?
– Кречев. Пришел ко мне и спрашивает: говорят, у тебя Бородин отсиживается?
– И ты ему сказал, где я? – тревожно спросил Андрей Иванович.
– Ага, испугался! – хохотнул Селютан. – А я говорю: был да сплыл. Зачем он тебе? Актив, мол, завтра проводим, посоветоваться надо. Тут я сразу понял твою задачу смотаться с глаз долой. Я и сказал ему: на лугах, говорю. Случаем, не туда собираешься? Собираюсь, говорю. Будь добр – встретишься с ним, передай, пусть приезжает к двум часам дня. Исполню, говорю, в точности… Ну, мотри, Андрей! Я тебя предупреждаю.
– Ладно дурака валять, – сердито отозвался Бородин.
– А ты не боишься, что тебе самому хлебные излишки начислят за отсутствие?
– Индивидуалкой будут обкладывать, – буркнул Бородин. – Подворкой.
– А говорят, хлебными излишками.
– Кто говорит?
– Да Кречев. Передай, мол, Бородину, ежели не приедет, хлебные излишки начислим на него самого, чтоб другим неповадно было бегать с актива.
– Типун тебе на язык.
– На тебя же, говорят, сена накладывали. Сто пятьдесят пудов.
– Накладывали… Да я не повез. На меня где сядешь, там и слезешь…
– Да, у тебя рука… И кем ты успел заручиться? Говорят, племянницу просватал за комиссара из «Красного лаптя»?
– Дрыхнуть давай… Небось выспался и мелешь языком.
– Сейчас, будильник заведу, – отозвался Селютан и, закрывая сеном лаз, крикнул наружу: – Играй, а кто брехать будет? Я, что ли?!
И тотчас послышался приглушенный, как из подпола, размеренный собачий брех.
«Ну и обормот. С такими и в тюрьме не соскучишься», – невесело подумал Бородин, засыпая.
Ему приснилось, что едет он по летней пустынной дороге, а навстречу ему идет седой дед, идет потихоньку, опираясь на посох. И сума за спиной. Вот поравнялись они, Бородин и спрашивает его с телеги:
– Отец, куда путь держишь?
– Иду в Саров, богу молиться.
– Дак монастырь-то закрыли!
– Э, милый, ноне где лес – там и монастырь. Вставай, пошли со мной!
– Мне некогда. Я работаю.
– Какая теперь работа? Иль ты не слыхал? Команда была – штык в землю. Отвоевались, пошли молиться.
И он вдруг с неожиданной проворностью схватил Бородина за рукав и потащил с телеги:
– Вста-а-авай!
– Да погоди ты! Брось, говорю! Отцепись!!
Бородин вырвал рукав и в ужасе проснулся.
– Ты чего брыкаешься? Иль черти приснились? – посмеивался Федорок.
Лаз уже был открыт, и в него пробивался серый рассвет, тянуло сырым холодом.
– Богомолец приснился, – сказал Бородин. – Схватил меня за локоть и тянет в монастырь. Пошли, говорит, богу молиться.
– Погоди! Вот Кречев подведет тебя под монастырь… За уклонение:
– А хрен с ней. Молиться будем.
– Нет, брат, не помолишься. Ноне в монастыре вкалывают. По заведенному распорядку.
Они вылезли наружу. Трава была в белой изморози и похрустывала под ногами, как мелкий хворост. Небо посветлело, стало бледно-зеленым, и в его холодной стеклянной глубине слабо мерцали блеклые звезды. Луны не было. На ее месте на восточном краю неба расплывалась, играя жаркими красками, заря, и в подсвете ее угрюмо чернел сосновый бор на бугре за озером. В матовом сумеречном свете далеко проглядывались разбросанные бурые стога, затененные опушки кустарников и рыжевато-сизая щетина
