хозяйством, не владели никаким иным инструментом, кроме шахтерской кирки, не знали никакого другого мастерства. Голод и безработица ожидали их у самого выхода из шахты.
Но к Кондрашову бросились не они, а их товарищи с других шахт.
В ту же ночь Кондрашов был в комитете, доложил о происходящем, о настроении шахтеров поддержать всеми силами товарищей, не допустить закрытия шахты. Решили готовить забастовку немедленно и объявить, как только выйдет приказ закрыть шахту. Бастовать всем четырем шахтам. В комитете подсказали: устройте-ка забастовку лежачую — похлеще будет. И подсказали, как это устроить.
Кондрашову эта мысль очень понравилась. О Савке — и говорить нечего.
Много нужно умения, терпения, а главное — собственной убежденности, чтобы доказать сотням людей, что необходима забастовка для защиты увольняемых.
Спасение товарища — традиция шахты. Но одно дело мгновенная жертва: полезть за товарищем под рушащийся пласт или в воду. А другое дело — рисковать работой и жизнью близких, обрекая их и себя на голодовку. Это — пострашнее.
Однако к концу второго дня на ночном митинге в степи Кондрашов добился единодушного решения шахтеров: «В случае закрытия шахты — бастовать!» Понравилось всем и предложение бастовать лежа.
На третий день двумстам шахтерам было объявлено, что шахта закрывается и чтобы они на следующее утро приходили в контору за расчетом.
Лежачая забастовка
Наступило это утро…
Все проснулись, как обычно. Даже раньше обычного. Многие, может быть, и вовсе не спали. «Дед» (в каждом бараке есть свой дед, иногда 35—40-летний), избранный главой делегации, лежит на нарах, одетый в свой лучший костюм и вышитую рубаху, и курит. Лежат, празднично одетые, и все остальные.
В должное время гудка нет: сигнальщик не вышел на работу.
Но уже в следующую минуту гудок завыл…
Завыл свирепо, грозно… Кто-то, видать, поспешил на выручку хозяину — такие паршивые овцы в стаде всегда находятся.
Гудок ревет, а шахтеры лежат на нарах. Иные сели. Лежат и молча смотрят в противоположную стену и потолок. А кто — в окно: на пустынную, мертвую улицу. Бледные стряпухи стоят возле плит с готовым завтраком, но не подают его на стол.
Нелегко людям лежать, когда годами, а иные — десятилетиями вскакивали они по этому гудку и торопливо готовились к работе. Улежи-ка! Однако лежат, все лежат, во всех бараках.
Бегут минуты, а люди лежат…
Поревев, гудок смолк. В положенное время взвыл вторично…
Потом в третий раз… Долго. Несмолкаемо.
Но поселок пуст. Не течет по улице обычная людская волна. Только у хозяйского барака необычное оживление. Самого хозяина не видно, а прихвостни все налицо, все в движении: одни бегут в направлении шахты, другие к баракам.
Вот в Савкин барак, споткнувшись о порог, вбегает конторщик Дымарёв — парень молодой, но уже получивший гнусную известность. Потирая ушибленное колено, он обратился к стряпухе:
— У тебя, что ли, плита дымит? Ребята сказывали… Печника, что ли, прислать?
Говорит, а сам смотрит вытаращенными глазами на лежащих. С чего это они так по- господски разлеглись? Не дождавшись ответа, конторщик вылетел вон и, разумеется, — к хозяину. А там уже из всех бараков огорошили хозяина известием: на работу не вышли, лежат.
А время проклятое медленно, медленно ползет… Шахты не работают, денежки не накопляют. По всему видать, решили шахтеры драться всерьез. Пришлись хозяину самому через конторщиков вызывать к себе представителей всех шахт.
Выходят делегаты из всех бараков почти одновременно и направляются к конторе. Всего человек тридцать. За ними поодаль двинулись все и окружили контору.
Савка весь горит желанием лично все видеть и слышать и, не выдержав, контрабандой (он не делегат) пробирается в контору.

За столом сидит хозяин с необычным цветом лица: красным с фиолетовым оттенком.
«Как бурак красный… Здорово, знать, припекли!» — с удовлетворением думает Савка.
Ближе всех стоит к столу «дед», и бумага с требованиями рабочих не дрожит в его руках.
Стоит «дед» и разговаривает с хозяином как равный. Савка смотрит на него во все глаза — и глазам своим не верит: и «дед» и не «дед», будто лет на десять помолодел. Выпрямилась спина, засверкали всегда усталые, тусклые глаза, а главное — речь другая и голос — молодой, сильный.
— Учти, хозяин, — говорит «дед», — уж если я, раб твой покорный второй десяток лет, сейчас на дыбы встал, значит, узда твоя теперь никого не удержит. И не сломить тебе нас теперь никакими способами! И не пытайся, хозяин, промахнешься…
Долго говорил «дед», внятно.
Потом говорил Кондрашов, как всегда, коротко, но ясно и сильно: как ударял словами по башке хозяина.
Хозяйские кулаки, лежавшие на столе, то сжимались, то разжимались, а грузный живот ходил ходуном.
При последних словах Кондрашова хозяин привстал и, опершись на сжатые кулаки, подался вперед.
Шахтеры тоже подались вперед, а Савелий с ними…
Хозяин вперил глаза в стоящих перед ним шахтеров и медленно повел ими по всем лицам.
Шахтеры, все, как один, ответили ему такими же взглядами.
Минута молчания.
Хозяин грузно опустился на стул и погасил глаза, прикрывая их веками. Видно, в шахтерских прочел он нечто весьма убедительное.
— Ладно! — захрипел он, ни на кого не глядя. — Ваша взяла на этот раз! Приступайте к работе, черт вас дери! Оставляю шахту в действии!
Остальные пункты требований, более мелкие, он принял безоговорочно.
Конец шахтерской жизни