Сталин и писатели Книга четвертая

спорили четыре часа. Я не сдался. Константин Сергеевич был сильно недоволен мною.

(И. Судаков. Моя жизнь в труде и борьбе. Воспоминания. Н. Эрдман. Пьесы. Интермедии. Письма. Документы. Воспоминания современников. Стр. 310- 311).

Судя по датам, стоящим под этими документами, Станиславский долго еще не оставлял надежду все-таки увидеть «Самоубийцу» на сцене МХАТа.

Но о том, почему в мае 1932 года работа театра над этой эрдмановской пьесой была вдруг прекращена, можно только гадать. И кое-какие догадки на этот счет у меня имеются.

* * *

Между пьесой и поставленным по этой пьесе спектаклем — дистанция огромного размера. Дело это известное. Не случайно с давних времен — в разных странах — существовали две цензуры для произведений драматургического жанра. Одна — литературная, разрешающая (или запрещающая) пьесу, — и другая — театральная, разрешающая (или запрещающая) спектакль.

Причин для такого разделения было множество.

Начать с того, что в спектакле всегда были возможны, можно даже сказать, неизбежны разного рода режиссерские или актерские импровизации.

История мирового театра насчитывает тьму-тьмущую самых знаменитых из них, нередко придававших играемой пьесе совершенно иное звучание, порой имеющее весьма мало общего с тем, какое хотел в нее вложить — и вложил — автор.

При желании я мог бы припомнить и привести здесь немало таких выразительных актерских или режиссерских «отсебятин», но ограничусь только двумя, напрямую связанными с театральной судьбой двух пьес Николая Эрдмана.

В первой его пьесе — «Мандат», принесшей ему славу одного из лучших драматургов страны, был такой, можно сказать, кульминационный эпизод:

> О л и м п  В а л е р и а н о в и ч. Вы насчет контрреволюции потише, товарищ, у нее сын коммунист.

И в а н  И в а н о в и ч. Коммунист?! Пусть же он в милиции на кресте присягнет, что он коммунист.

О л и м п  В а л е р и а н о в и ч. Что это значит, Надежда Петровна?

Н а д е ж д а  П е т р о в н а. Он, кажется, еще не записался, но он запишется.

П а в е л  С е р г е е в и ч. Силянс! Я человек партийный!

И в а н  И в а н о в и ч. Теперь я этого, Павел Сергеевич, не испугаюсь.

П а в е л  С е р г е е в и ч. Не испугаешься? А если я с самим Луначарским на брудершафт пил, что тогда?

И в а н  И в а н о в и ч. Какой же вы, Павел Сергеевич, коммунист, если у вас даже бумаг нету. Без бумаг коммунисты не бывают.

П а в е л  С е р г е е в и ч. Тебе бумажка нужна? Бумажка?

И в а н  И в а н о в и ч. Нету ее у вас, Павел Сергеевич, нету!

П а в е л  С е р г е е в и ч. Нету?

И в а н  И в а н о в и ч. Нету!

П а в е л  С е р г е е в и ч.А мандата не хочешь?

И в а н  И в а н о в и ч. Нету у вас мандата.

П а в е л  С е р г е е в и ч. Нету? А это что?

И в а н  И в а н о в и ч (читает). «Мандат». Все разбегаются, кроме семьи Гулячкиных.

П а ве л  С е р г е е в и ч. Мамаша, держите меня, или всю Россию я с этой бумажкой переарестую...

Н а д е ж д а  П е т р о в н а. Неужто у тебя, Павел, и взаправду мандат?

П а в е л  С е р г е е в и ч. Прочтите, мамаша, тогда узнаете.

Н а д е ж д а  П е т р о в н а. «Мандат»...

П а в е л  С е р г е е в и ч. Читайте, мамаша, читайте.

Н а д е ж д а  П е т р о в н а (читает). «Дано сие Павлу Сергеевичу Гулячкину в том, что он действительно проживает в Кирочном тупике, дом № 13, кв. 6, что подписью и печатью удостоверяется».

П а в е л  С е р г е е в и ч. Читайте, мамаша, дальше.

Н а д е ж д а  П е т р о в н а . «Председательдомового комитета Павел Сергеевич Гулячкин».

П а в е л  С е р г е е в и ч. Копия сего послана товарищу Сталину.

Занавес.

(Н. Эрдман. Самоубийца. Екатеринбург. 2000. Стр. 71— 72).

В тексте эрдмановской пьесы последняя, заключающая эту сцену реплика была иной. Под занавес совсем уже обалдевший от обладания своим липовым мандатом Гулячкин выкрикивал:

— Копия сего послана товарищу Чичерину!

В то время (дело было в 1925 году) Чичерин был наркомом иностранных дел, и в сложной международной обстановке тех лет имя Чичерина было у всех на слуху. Ничего удивительного поэтому в том, что Гулячкин в трансе выкрикивал именно его имя, не было. Это даже как-то само собой напрашивалось.

Но на одной из репетиций эта реплика Гулячкина Мейерхольда вдруг смутила:

> ...когда в 1925 году репетировали «Мандат», то был случай, который теперь покажется совсем неправдоподобным. У Эрдмана Гулячкин, когда выживают жильца, кричит, что копия его мандата послана товарищу Чичерину. Эраст на репетиции это выкрикнул, а Мейерхольд говорит: «Товарищи, все-таки Чичерин такое лицо... Неудобно! Надо кого-нибудь помельче». И предложил заменить Чичерина Сталиным. Так и орал потом Эраст на спектаклях.

(Е. Тяпкина. Как я репетировала и играла в пьесах Н.Р. Эрдмана. В кн.: Н. Эрдман. Пьесы. Интермедии. Письма. Документы Воспоминания современников. Стр. 329).

Так эта мейерхольдовская «отсебятина» и вошла в текст пьесы и по сей день именно в таком виде и печатается во всех ее изданиях.

История, конечно, комическая. Но Мейерхольду, когда он потом вспоминал об этой замене, она такой, наверное, не казалась.

Видимо, Э. Гарин, игравший Гулячкина, с таким надрывом выкрикнул эту реплику, что она могла быть воспринята как издевательская по отношению к наркому.

На судьбе эрдмановского «Мандата» все это никак не отразилось. Сталин об этом, надо полагать, даже не узнал, а если бы и узнал, не исключено, что эта мейерхольдовская «отсебятина» ему бы даже понравилась.

А вот другая режиссерская импровизация на судьбе игравшегося спектакля сказалась самым роковым образом.

На сей раз дело касалось не «Мандата», а «Самоубийцы».