поразило. (К этой теме мне еще не раз придется возвращаться.)
Но едва ли не самым поразительным показалось мне там такое его признание:
> Я очень любил свои стихи «Речь моего друга Самеда Вургуна на обеде в Лондоне». На мой взгляд, это были одни из лучших моих стихов, написанных за всю жизнь, но, зная уже о Сталине все, что я узнал после пятьдесят шестого года, я не мог читать вслух конца этого стихотворения, где Сталин вставал как символ и образец интернационализма. Этот конец противоречил сложившимся у меня к этому времени представлениям о Сталине, а поправлять стихотворение, точнее, отсекать его конец считал безнравственным и больше никогда его не печатал
(Там же. Стр. 350). Тому, что после пятьдесят шестого года он изменил свое отношение к Сталину, удивляться не приходится. (Разве только тому, что случилось с ним это так поздно.) Нет ничего поразительного и в том, что поправлять стихотворение он счел безнравственным и решил никогда его больше не печатать.
Поразило меня тут совсем другое. То, что стихотворение «Речь моего друга Самеда Вургуна на обеде в Лондоне» он, по-видимому, искренне, считал одним из лучших стихов, написанных им за всю его жизнь.
Поскольку стихотворение это много лет — даже десятилетий — не перепечатывалось (не вошло ни в собрание сочинений К. Симонова, ни в однотомник его стихотворений и поэм в Большой серии «Библиотеки поэта»), приведу его здесь целиком. С тем, чтобы потом слегка порассуждать о нем и о некоторых важных предметах, непосредственно с ним связанных. Итак, стихотворение Константина Симонова
> РЕЧЬ МОЕГО ДРУГА САМЕДА ВУРГУНА НА ОБЕДЕ В ЛОНДОНЕ Мой друг Самед Вургун, Баку Покинув, прибыл в Лондон. Бывает так — большевику Вдруг надо съездить к лордам, Увидеть двухпалатную Британскую систему И выслушать бесплатно там Сто пять речей на тему О том, как в тысяча... бог память дай, в каком Здесь голову у короля срубили. О том, как триста лет потом Всё о свободе принимали билли И стали до того свободными, Какими видим их сегодня мы, Свободными до умиления И их самих, и населения. Мы это ровно месяц слушали, Три раза в день в антрактах кушали! И терпеливо — делать нечего — Вновь слушали с утра до вечера... Когда же не хватило нам Терпения двужильного, Самеду на обеде там Взять слово предложили мы: — Скажи им пару слов, Самед, Испорти им, чертям, обед!.. И вот поднялся сын Баку Над хрусталем и фраками, Над синими во всю щеку Подагр фамильных знаками. Над лордами, над гордыми И Киплингом воспетыми, В воротнички продетыми Стареющими мордами. Над старыми бутылками, Над красными затылками, Над белыми загривками Полковников из Индии. Не слыша слов обрывки их, Самих почти не видя их, Поднялся он и напролом Сказал над замершим столом: — Я представляю, сэры, здесь Советскую державу. Моя страна имеет честь Входить в нее по праву Союза истинных друзей, Пожатья рук рабочих. (Переведите поточней Им, мистер переводчик.) И хоть лежит моя страна Над нефтью благодатною, Из всех таких на мир одна Она не подмандатная, Вам под ноги не брошенная, В ваш Сити не заложенная, Из Дувра пароходами Дотла не разворованная, Индийскими свободами В насмешку не дарованная, Страна, действительно, моя Давно вам бесполезная, По долгу вежливости я В чем вам и соболезную. Так говорил Самед, мой друг, А я смотрел на лица их: Сначала был на них испуг, Безмолвный вопль: «В полицию!» Потом они пошли густым Румянцем, вздувшим жилы, Как будто этой речью к ним
