– Всё, что было в силе моей, – поклонился он двоюродному брату. – отдал я на то, чтобы смягчить участь твою. И вот, заслужив гнев Натальи Кирилловны и патриарха, вымолил я тебе жизнь. – Он глотнул слюну и перекрестился. – Великий государь лишил тебя и сына твоего чести и боярства. Оба-два вы с жёнами и семейством ссылаетесь на вечное житие в Каргополь. Именья же ваши отписываются на государя.
Он трижды, из щёки в щёку, облобызался с Василием Васильевичем и ушёл.
Вечером отпустили на волю и изуродованную пытками, поседевшую от пережитого ужаса Родимицу.
На Москву прискакал боярин Троекуров. Софью он застал в Крестовой.
– Чего ещё?! – замахнулась царевна иконой Божьей Матери на вошедшего.
Посол схватил её за руку
– Опамятуйся! Не святотатствуй!
Царевна оттолкнула от себя боярина и гордо подбоченилась:
– С новыми милостями Петровыми к нам пожаловал?
– С повеленьем, царевна! Царским указом велено исключить имя твоё из всех бумаг, где досель упоминалось оно вместе с именем государей Петра и Иоанна Алексеевичей. Опричь же того, приказал тебе государь покинуть Кремль и идти на жительство в Новодевичий монастырь!
Софья молча выслушала приговор и, властно показав боярину рукою на дверь, повернулась к иконам.
От царевны Троекуров отправился к царю Иоанну. Он застал его в постели, больным.
– Вычитывай, боярин, чего братец наш нам прописал. Люблю я цидулы слушать.
Троекуров, низко склонившись, прочёл:
– «Милостию Божиею вручён нам, двум особам, скипетр правления, а о третьей особе, чтобы быть с нами в равенственном правлении, отнюдь не вспоминалось. А как сестра наша, царевна Софья Алексеевна, государством нашим учала владеть своей волею, и о том владении, что явилось особам нашим противное и народу тягости и наше терпение, о том тебе, государь, известно. А ныне настоит время нашим обоим особам Богом вручённое нам царствие править самим, понеже пришли есмы в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в титле и расправе дел быти не позволяем: на то б и твоя б, государя, моего брата, воля склонилася, потому что учала она в дела вступать и в титла писаться собою без нашего изволения, к тому же щё и царским венцом, для конечной нашей обиды, хотела венчаться. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас».
Пётр вернулся на Москву когда Софья переселилась уже в Новодевичий монастырь.
Окружённый боярами, сопутствуемый преображенцами и семёновцами, государь прямо с дороги прошёл в Успенский собор.
Иоанн спустился с амвона, обнял брата и, облобызавшись с ним, торжественно объявил при всём народе, что всю власть в государстве предоставляет единолично Петру.
Нарышкинская Москва захлебнулась в ликующем перезвоне колоколов.
Разбойные ватаги смелели. Они не давали проходу ни конным, ни пешим и вступали в открытый бой даже с солдатами.
Но боле других вызывали ужас и бессильный гнев имена атаманов Фомы Памфильева и Черемного. Атаманы эти не знали жалости к высокородным и именитым людям. Их ватаги орудовали в последнее время под Тулой. Они нападали на усадьбы господарей и торговых гостей, которые ратовали за новую войну с Крымом, жгли домы и уводили в полон хозяев со всеми чадами и домочадцами.
На Москве то и дело находили прелестные письма:
«… Ежели сызнова поведёте убогих походом на Крым, карачун вам в те поры со всем со Кремлём…»
Фома был страшен не столь отвагой, сколь умельством зажигать сердца убогих. Его кипучие призывы «противоборствовать погубителям людишек, господарям» находили отклик, добирались до самых забитых и покорных участи своей крестьян и работных, и потому за поимку его Москва сулила большую казну.
Но Фома – бунтарь был неуловим.
7/II 1927 г . – 30/ХI 1931 г .
МАМУРА
РОМАН
Жене моей Ксении Григорьевне
посвящаю в память
о невозвратно ушедшей Олечке
Часть I
Глава 1
ГОСУДАРЬ – МОНАСТЫРЬ
Крепка да богата Русь просторами немеренными, церквами Божьими да островами
