Он низко поклонился, коснувшись рукою пола, и так оставался до тех пор, пока царь не приказал ему сесть за стол.
– Иль впрямь с собой его взять? – подмигнул Пётр Лефорту и Брюсу. – Сдаётся мне, голова у него хоть и сединою пошла, а умишка и лукавства в ней ещё на десяток хватит вельмож.
Ближние, проглотив обидный намёк, угодливо осклабились:
– Ума палата у Петра Андреевича.
– Кого хошь за пояс заткнёт.
– Нужный человек будет нам за рубежом.
– А коли так, – хлопнул царь ладонью по спине Брюса, – строчи приказ!
Когда приказ был готов, царь поднял кубок:
– Дабы строение флота вечно утвердилось на моей земле, умыслил я артеи дела того ввесть в народ свой и того ради многое число людей благородных посылаю в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного. Да поможет же им Бог одолеть те артеи!
Он выпил залпом и подал налитый ковш Толстому:
– Пей и ты. А будешь служить мне верою, памятуй – старые грехи все отпущу тебе. Слово моё крепко. Запомни.
Сидевший в конце стола Фёдор Автономович Головин обнял Шафирова и чуть приподнялся:
– Не покажешь ли милость, государь, не взглянешь ли допрежь пира на умельство Шафирова?
Краснея от смущения, Шафиров подал государю свой новый перевод.
Пётр прочитал по складам:
– «Математических хитростных тонкостей календарь на 1697 лето от Рождества Христова, в нём же описуется купно с провещанием и о солнечном беге, и о высоте в великости оного, також и об основательном числении солнечных и месячных затмений, сочинён впервые от Павла Гаркена, математического художника, учреждённого, письменного и сочинительного мастера графа Бугстегуда».
Ромодановский не сдержался и набросился с кулаками на переводчика:
– Как можно, еретик, предречь затмения? То богохульное дело, кое к лику не христианам, но жидовинам!
Воспользовавшись удобным случаем, Меншиков в свою очередь подскочил к оскорблённому Шафирову и вылил на его голову ендову вина.
Удар царёва кулака по столу мгновенно восстановил порядок:
– Доколе ж терпеть я буду издёву над «птенцом» моим, дьяволы?!
Весь вечер Пётр был чрезвычайно любезен с Шафировым, как ребёнка кормил его из своих рук и беспрестанно потчевал вином.
Но чем больше пил Шафиров, тем тяжелее и горше становилось на душе его. Чтобы не гневить государя, он неестественно громко смеялся, шутил, орал песни, изображал по просьбе Головина польских местечковых евреев, однако все чувствовали, какая глубокая обида таится за этим напускным весельем. Шафиров вдруг прерывался на полуслове, точно мышь, которой отрезали дорогу в подполье, собирался в напряжённый ком, бегал затравленным взглядом, полным ненависти и страха, по лицам людей и, чтобы заглушить в себе жестокую боль, принимался ещё отчаянней орать кривляться и хохотать.
Меншиков перемигивался с Лефортом, ластился к Шафирову и, нагло заглядывая в его глаза, просил:
– А ты жидовина изобрази, как он чёртом от ладана прочь бежит.
Сжимая кулаки и глотая слёзы, Шафиров делал вид, будто с радостью принимает просьбу и что его ни в какой степени не задевает издевательское, звериное отношение вельмож к его единоплеменникам, вконец роняющее достоинство человека.
Царь покатывался со смеху и после каждой шутки подавал любимцу кубок вина:
– Пей, мой «птенец». Пей, душа христианская!
…За день до отъезда Пётр устроил сидение.
– Чтобы не отстать от подданных моих в оных артеях строения флота, – раздельно, словно с неудовольствием, произнёс государь, – восприял я марш в Голландию. Одначе, находясь за рубежом, должен я памятовать неустанно и о Руси.
Он окинул всех испытующим взглядом и свесил голову.
– Кому могу я вверить управление державой моей? Кто достоин меня заменить?
Поговорив порядка ради, все остановились на людях, которых давно уже наметил сам Пётр.
Управлять царством на время отлучки Петра из Руси были назначены Лев Нарышкин, князь Голицын и Пётр Прозоровский.
Москву же Пётр «приказал» Федору Юрьевичу Ромодановскому.
