Улицы опустели: князь приказал палить «для острастки» через каждые пятнадцать минут из пушек.
По Москве прошёл слух, будто от государя прибыла цидула, в которой он пишет, что, «возмутясь духом против разбойных своих подданных, никогда не вернётся домой».
Слух этот охотно подхватили раскольники. Под грохот пушек вышли они с хоругвями, образами на Арбатскую площадь и торжественно сообщили, что «царь не токмо на Русь не обернётся», но что «Божьим промыслом его и за морем не стало».
Три орудийные залпа, один за другим, навсегда закрыли уста вышедшим на площадь раскольникам.
Сто семьдесят пять выборных беглецов, предводительствуемые Фомой, вошли в Москву.
Ромодановский ликовал в предвкушении обильной добычи. Он ждал, чтобы стрельцы подошли к Китайгородской стене. Там удобнее было встретить их из засады орудийными залпами.
Но Прозоровский, Голицын и Лев Нарышкин, подбиваемые перетрусившими боярами, решили обмануть Ромодановского. Они составили от имени царя подложный приказ и прочли его князю.
– Не трогать мятежников?! – вылупил Фёдор Юрьевич налившиеся кровью глаза. – Допустить до разоренья Москву?!
Лев Кириллович сочувственно поглядел на князя-кесаря:
– Я бы первый в ослопья их взял, окаянных, да что сотворишь, коли нет на то государевой воли!
Он развёл руками и тяжко вздохнул.
– А там Господь его ведает. Может, и впрямь лучше как-нибудь миром покончить, чтоб не дразнить смердов восставших?
Отведя душу таким потоком забористой брани, от которой кони пали бы с ног, Ромодановский залпом опорожнил флягу вина и плюнул в сторону Льва Кирилловича:
– А ну вас всех!.. Делайте чего хотите, а я не споручник вам… для милования с мятежниками…
И твёрдым шагом ушёл с поста.
Для переговоров с беглецами был отправлен Борис Алексеевич Голицын.
Вся московская знать укрылась в Кремле. По улицам растерянно сновали дозоры. Народ валил толпами встречать гостей. Староверы служили на площадях торжественные молебствования.
– Радуйтесь и веселитесь! – трещали на всех перекрёстках «пророки». – Не стало бо ныне царя за морем.
К Немецкой слободе с песнями и улюлюканьем катилась лавина людишек.
– Пожечь Кукуй! Вырезать басурманов!
Царёвы солдаты молчали, сумрачно следили за толпами, не смели остановить их.
Беглецы упрямо шагали к Кремлю, хотя наперёд знали, что ни в чём не договорятся с вельможами. Но это не беспокоило их. Не за тем рискнули они явиться на Москву, чтобы выпросить милостей для себя и стрелецких полков. Их радовало, наполняло сердца гордым счастьем то, что они на Москве, что идут окружённые ликующими толпами убогих людишек, а солдаты царёвы бродят по улицам растерянным стадом.
Ещё утром у околицы Фома напомнил товарищам, какой подвиг берут они на себя, отваживаясь войти в столицу.
– Памятуйте, брателки, статься может, встренут вас лиходеи пушками да фузеями. Покель не поздно, пообмыслите добро, не гораздей ли вам назад обернуться?
– А ты обернёшься? – в один голос спросили стрельцы.
– Пойду. Мёртвый, а в Кремль проберусь, прознаю ужо, страшатся ли вельможи восставших, а либо на силы свои надёжу имут.
И беглецы пошли за ним.
– Затем мы сюда и присланы, атаман. А с чем пришли от полков, то и выполним.
…Голицын приложил всю свою хитрость, чтобы уговорить беглецов вернуться в полки.
Но Фома только ухмылялся в бороду и отрицательно потряхивал головой.
– За чем пожаловали мы к Москве, на том и будем стоять. Не милости просим, но заслуженного. Вышел срок полкам в отпуск идти, к жёнам и чадам жаловать с отдыхом. А ежели закон признаете, то и творите по закону.
Голицын вынужден был сдаться и вручить выборным указ об отпуске шести полкам боярина Шеина, стрельцам армии Долгорукого и четырём полкам, зимовавшим в Азове.
Перед уходом из Москвы беглецы отправились к Ново-Девичьему монастырю.
Но Софья, чтобы не вызвать подозрений у приверженцев Петра, не показалась стрельцам.
– Недугует царевна, – объявила игуменья, – а и опричь сего сказывает, не к лику де ей
