Алексеевна, хочу вдвоём на Молдавию двинуть. Поедешь?
Царица молча приникла к его груди.
– Ну, вот и добро. Теперь можно учинить сидение Сената…
Сидение уже кончалось, когда в терем ворвался бледный и возбуждённый князь- кесарь.
– Лихо! Разбойные ватаги, с проваленным стрельцом беглым Фомкой Памфильевым в коноводах, на Москву идут!
Все растерянно воззрились на него. И тут Фёдор Юрьевич, к великому гневу государя, неожиданно загоготал.
– Ума решился! – воскликнул Пётр. – Обалдел, мымра, от страха.
Ромодановский ещё пуще заржал:
– Чести, Пётр Алексеевич! А токмо мымра твоя не зря тайными делами ведает. Покеле вы тут про военное сословие который год судили-рядили, мымра твоя старым чином, древнерусским маниром полки дворянские собрал.
Государь крепко обнял Федора Юрьевича:
– Чем только благодарить тебя буду!
– Не дразни мымрою…
– Пускай язык мой отсохнет, ежели ещё когда-либо слово сие произнесу.
– Смотри же, Пётр Алексеевич.
Ягужинский, что-то обдумав, поднялся и напыщенно произнёс:
– Господа Сенат! Дружины, иль э врэ[301], дело великое и весьма верное. Не раз показали они службы свои престолу. Но дружины – что? Ныне они на коне, завтра в поместьях. Не годится сие в наше время. Сколь говорилось о сём у нас, а всё дело не двигалось. Сдаётся мне, нужно сословие военное укрепить незамедлительно.
Пётр, одобрительно кивая головой, выслушал «птенца».
– Истинно. Больше некогда ждать. И посему приговариваю: по всему государству, на манир Семёновского и Преображенского, задержать при полках офицеров, кои не вправе до особого приказу службу бросать. Так ли?
– Так! – ответили все в один голос.
– А так, – обратился государь к Самарину, – то вам надлежит, господин генерал, немедля собрать сколько возможно дворян для запасу в офицеры. Кои укроются – нещадно взыскивать при поимке, дабы неповадно было другим. Да не худо бы подкинуть дворянам на подмогу тысячу человек людей боярских, испытанных в верности. Вот и всё покудова.
Пётр взялся за шляпу. Взгляд его упал на отложенную в сторону бумагу. Он склонился над ней. Тотчас же лицо его вытянулось.
– Ка-ак! – заорал он. – Сызнова казнокрадство! – И сунул Ягужинскому в руку перо: – Пиши именной указ! Пропиши им, ворам, что ежели кто и на столько украдёт, что можно купить верёвку, то будет повешен!
– Государь, – скорбно потупился Ягужинский, – неужели вы хотите остаться царём без служителей и подданных? Мы все воруем, с тем лишь различием, что один больше и приметнее, чем другой.
Такая откровенность вначале ошеломила, а потом рассмешила государя.
– Ладно, ужо поговорим. Теперь некогда, – махнул он рукой и поспешно удалился.
Глава 12
КРОВЬ
У Якова Игнатьева, духовника царевича Алексея, позднею ночью собрались князья Фёдор Щербатов[302], Василий Долгорукий, Львов, дьяк Фёдор Воронов и Авраам Лопухин[303].
– И в Казани, и в Нижнем, и всюду… Эх, всюду восстал против царя народ, – вдохновенно рассказывал Воронов.
Его слушали затаив дыхание, а когда он клятвенно подтвердил, что «повсеместно токмо и молятся, как бы скорее узреть на царском столе Алексея», Лопухин и Игнатьев даже всхлипнули. Только Долгорукий был всё время сдержан и как будто не разделял общей радости.
– Выходит, – спросил он, – одна голытьба идёт воевать Москву?
– Почитай что так, – подтвердил Воронов. – Споначалу и посадские, и иная мелкота увязалась за бунтарями, а погодя кое-кто из бояр к ватаге гонцов снарядил. Обчее, мол, дело, мы не менее вашего знать Петра не хотим. Всё, дескать, дадим: и воинов, и казну.
– А ватаги что ответствовали?
– Прогнали гонцов. Припомнили им и царевну Софью, и Милославских, и Хованского- князя. Дескать, учёны, не раз обманы терпели боярские.
– Вот так утешил! – сердито буркнул Игнатьев.
– Пусти токмо без узды смердов, – добавил Щербатов, – всех нас изрубят.
