Глебовым и меня, грешного, тайну открывшего, на виску не вздёрнул… Да и царевича жалко. Тихой он больно.
– Протодиакон ты или дурак? – обозлился Александр Данилович и вдруг отступил, словно поражённый чудовищной догадкой: – Да уж верен ли ты сам государю? Уж не в одном ли гнезде сидишь с Яшкой Игнатьевым, коли смеешь чёрные дела царевича покрывать?
Протодиакон подумал было, что Меншиков шутит, но взглянул на его перекосившееся лицо и почувствовал такой жестокий ужас, что добрую минуту не мог шевельнуть онемевшим языком.
– Единому Христу поклоняюся! – завопил он наконец. – единого помазанника его, Петра Алексеевича, хвалю и славлю.
– То-то…
Протодиакон больше не спорил. Его отпустили с гостинцами и щедрыми посулами.
– Ничего не сделает, – раздумчиво сказала Екатерина, когда он вышел. – Страха ради поддакивал нам. А сам и не слушал.
Меншиков снисходительно усмехнулся:
– Всё сделает. Кому охота с фельдмаршалом, светлейшим князем Меншиковым в свары встревать? Не я ли губернатор Ингерманландии? Не я ли поставлен заместо государя «парадиз» стеречь?.. Как червя раздавлю.
Екатерина обняла светлейшего и поцеловала его в обе выбритые щёки.
– Стоять тебе превыше всех у престола, Александр Данилович.
Со двора донёсся грохот колёс.
– Тпрр, ханская жёнка! – прозвучал знакомый хриповатый голос. – Приехали!
Меншиков торопливо опустился на колени перед большим сундуком и принялся перекладывать вещи. Широко шагая и отчаянно размахивая руками, по двору шагал государь. На него с заливчатым лаем кидалась Лизет Даниловна. Он пригнулся, собака легла на спинку, потом вдруг закружилась волчком, перекувыркнулась в воздухе и помчалась к крыльцу.
– В добром духе государь, – шепнула Екатерина. – Видишь, как Лизет беснуется.
Через минуту царь топал уже по сеням, о чём-то разговаривая с «мажордомом» Полубояровым. Екатерина бросилась навстречу мужу.
– Что сие? Угадай-ка, матка! – ткнул государь к самому лицу жены новенькую подкову.
– Соломинка, – пошутила царица и чмокнула Петра в руку.
– Люблю за догадку, – расхохотался царь. – Истинно, соломинка. А кузнец, дурак, Христом Богом клянётся, будто сия солома не солома, а подкова.
И с этими словами он понатужился и разогнул подкову.
В тереме было душно. Пахло табачным дымом, душистой водкой, пудрой, свежевыстиранным бельём. Государь снял с себя поношенный, русского сукна кафтан и поставил на стул ногу, чтобы разуться. Екатерина и Меншиков, отпихивая друг друга, бросились ему помогать.
Чтобы никого не обидеть, Пётр лёг на диван и, к великому удовольствию Лизет Даниловны, прыгнувшей к нему на грудь, задрал кверху обе ноги.
– Действуйте. Всем сёстрам по серьгам.
Взгляд его упал на сундук. Он тотчас же поднялся и молча выхватил из него охапку белья. Царица капризно надула губы:
– А я-то старалась…
– На брань, матка, едем, не женихаться.
Стоявший у порога «мажордом» подобрал бельё и аккуратненько уложил его на стул. Царь только теперь заметил, что Полубояров расстроен и как будто собирается ему на что-то пожаловаться.
– Иль жёнка снова мутит?
– Сладу с ней нету, – обиженно заморгал дворецкий. – Ныне, говорит, царь полную праву дал бабам верхом на мужьях сидеть. Каждую ночь измывается да ещё сулит полюбовника привести. Всё на тебя, ваше величество, валит. Ты-де волю дал.
– И ночью гонит? – фыркнула Екатерина. – Ну и Марьюшка! Не иначе с кем-нибудь амор завела.
– Я её и пряником потчевал, и платочек фряжского дела поднёс. Все, как ты, ваше царское величество, поучал, в точности выполнил. К ручке, – тьфу, пропади она пропадом! – ножкой пошаркав, прикладывался! Со всей тоись великатностью нашей. И хоть реви. Ништо ей. «Не могу, говорит, мон ами, эме[310] тебя, дурака, коли у меня зуб с утра ноет!»
И он с такой горечью и так выразительно представил ночное ухаживание, что все покатились со смеху.
Пётр сорвал с головы Меншикова парик и напялил его на себя.
– Готовальню!
Екатерина ощупала висевший на спинке кресла кафтан, достала из бокового кармана две
