Ростопчин, с согласия преосвященного Августина, архиепископа Московского, готовился идти с крестным ходом на три горы для благословения войска и народа на упорную битву.
«Вооружитесь, кто чем может, конные и пешие, – писал он в своём воззвании к москвичам, – возьмите только на три дня хлеба, идите с крестом, возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на трёх горах, я буду с вами – и вместе истребим злодея».
Около одной телеги, на которой полулежала больная женщина с двумя малолетними детьми, шёл, понуря голову, не старый ещё человек привлекательной наружности, в длинном сюртуке и в поярковой шляпе; это был учитель Иванов. Его небольшой домик находился рядом с огромными палатами князя Гарина; старик Михеев знал учителя и часто вёл с ним беседу, посиживая на скамеечке у ворот княжеского дома. Учитель был человек словоохотливый и не гнушался водить знакомство с княжеским денщиком; старик Михеев побывал со своим княжичем во всех почти европейских государствах, многое видал, многое слыхал и своими рассказами часто интересовал учителя.
– Барин, ты куда собрался? – слезая с телеги и подходя к Иванову, проговорил Михеев.
– А, дед, зравствуй и прощай.
– Куда, мол?
– И сам ещё не знаю – куда еду и куда приеду.
– А зачем собрался?
– Как зачем! Или ты, старик, не видишь, что пустеет Москва первопрестольная, покидают её, сиротливую, граждане – покидают ради страха. Будь я один, не оставил бы я Москву, положил бы свои кости здесь. Но не один я, жена у меня больная, двое деток, и вот хочу я укрыть их от ненасытного, кровожадного Наполеона, – печальным голосом проговорил учитель Иванов.
– А ты думаешь, Москву Наполеон в полон возьмёт?
– Ох, возьмёт, супостат, – не пройдёт недели, как он будет хозяйничать в златоглавой.
– А на что же у нас фельдмаршал Кутузов, на что храбрые солдаты: не допустят они, не отдадут в полон Москву, – возразил Иванову старик денщик.
– Старик Кутузов благоразумный вождь, он не станет жертвовать кровью солдат: он сбережёт армию, а в армии вся сила.
– Но как же это? Москва в полоне – невозможное это дело, – не соглашался Михеев.
– А ты вот что, дед, помни – хоть и возьмёт Наполеон Москву, но недолго он погостит в ней. Да воскреснет Бог и расточатся все врази Его! Разорённая, угнетённая Москва снова воскреснет и зацветёт лучше прежнего – жив Бог, и жива святая Русь! – с воодушевлением проговорил учитель; он дружески простился с Михеевым и поехал далее, а Михеев с больным князем остановился у ворот княжеского дома.
Но что это значит? На обширном дворе никого не видно. Куда же подевались дворовые? Да и ворота на заперти.
Старик денщик стал стучать в калитку; на его зов вышел Игнат-дворник.
– Кто стучит? – не отпирая калитки, спросил он. – А, Михеев, ты? – посматривая сквозь железную решётку, радостно сказал дворник и поспешил отворить ворота.
– Что это? неужто молодой князь? Кажись, мёртвый, – чуть слышно спросил Игнат.
– Жив ещё наш ласковый князь; он без памяти – вот так всю дорогу, ровно мёртвый, лежит.
– Доконали, супостаты?
– Под Бородином плечо расшибло сердешному – уж не знаю, довезу ли я его живым до Каменок?
– Неужто, дед, повезёшь?
– Знамо, повезу, а не брошу здесь на волю супостатов, вишь, скоро в Москву французы придут.
– Говорят. И я про то слышал.
– А где же дворовые-то? Что их не видать?
– Да, видишь, дед, никого нет.
– Как так?
– Да так. Наш дворецкий собрал всех дворовых, приказал запрячь с полсотни подвод; наложил на подводы княжеское добро и отправил всё в Каменки, туда и дворовых послал.
– Неужто ты один остался? – удивился старик.
– Петруха-сторож и я – только вдвоём остались. Нам дворецкий беречь и хранить княжий дом наказывал и добро, что здесь осталось.
– А лошади есть? На чём мне княжича в Каменки везти? – спросил Михеев.
– Оставил дворецкий двух лошадей, затем оставил, что лошади старые, – ответил дворник.
– А повозка или тарантас есть?
