– Значит, не плохо, но и не хорошо. А не сомневаться – это хорошо. А может быть, и плохо?
– Не понимаю.
– Существует ли что-нибудь, в чем ты абсолютно уверен?
– Уверен в том, что есть бог.
– Вот видишь, а те, кто не верит в бога, уверены, что его нет. Может быть, было бы хорошо, если б они не были так уверены.
– Да. И что тогда?
– Ничего.
Но я уже раскаивался в том, что спросил, не заметив ловушки обманчиво мудрой логики. Как разумна и опасна эта мысль! А он подвел меня к ней играючи.
Он силен своей неуверенностью.
Мне это не мешало, ничто в нем мне больше не мешало. Я полюбил его и, даже не соглашаясь с ним, считал его правым. Он был мне дорог даже тогда, когда я считал, что он не прав.
И один день, проведенный без него, казался мне пустым и бесконечным. Я безмятежно существовал в его тени.
Отец его без страха ожидал неизбежного, окруженный ожившей любовью сына.
Для нас обоих Хасан стал самым необходимым человеком в мире. Поэтому я огорчился, узнав, что он отправляется в путь.
Я пошел к нему, так как не видел его уже целые сутки. Он играл в тавлу [48] с отцом, сидя у его постели.
Старик сердился, бросая кости между черными и белыми треугольниками.
– Ух, прах побери, как ты ходишь! Фазлия, – жаловался он слуге, – не идут кости.
– А ты подул на них, ага?
– Подул, не помогает. А Зейна где? Пусть она их положит между грудями.
– Стыдно, отец!
– Что мне еще может быть стыдно? Это стыдно, Фазлия?
– Нет, ага, боже сохрани.
– Лучше, отец, потри их о рукав дервиша.
– В самом деле? Ты не рассердишься, Ахмед-эфенди? Ей-богу, помогает.
– Я рад, что ты пришел, – улыбнулся мне Хасан.
– Я со вчерашнего дня тебя не видел.
– Подождите со своими разговорами, – сердился старик, – пока я не выиграю. Теперь у меня пошло.
– Отец поправился.
– Ты хочешь сказать, что я злюсь?
Он в самом деле выиграл и был утомлен и осчастливлен этим. Он походил на ребенка, походил на Хасана.
– Я отправляюсь в путь, в Дубровник, – сообщил мне Хасан, смущенно улыбаясь, словно провинился в чем-то перед отцом.
– Зачем едешь?
– Торговать. Мои друзья тоже едут, вот вместе и отправимся.
– Едет латинянка, едет и он. А про торговлю он выдумал.
– Не выдумал.
– Выдумал ты. Если б торговать, то я бы смог тебя отговорить. А раз из-за нее – не могу, она сильнее.
– Ты сам, отец, всякое выдумываешь.
– Неужели? Я состарился, но не все еще позабыл. А вот в голове у меня кое-что не укладывается, это другое дело.
– Разве есть что-нибудь, что не укладывалось бы у тебя в голове?
– Есть.
Старик обращался ко мне, словно продолжая сердиться на Хасана.
– Есть. Не укладывается у меня в голове, как это он отправляется в дорогу вместе с женщиной и ее мужем. Кто дурак? Мой сын или тот латинянин?
– Или оба, – смеялся Хасан, нисколько не обижаясь. – Ты, кажется, не признаешь дружбу?
– Дружбу? С женщинами? Дитя мое тридцати лет отроду, что с тобой происходит! С женщинами дружат только любители мальчиков.
