О, юность моя!

— Ну, разумеется, не феодосийский художник! — с раздражением сказал Абамелек-Лазарев, которому Лесь­ка определенно не нравился. — Очевидно, речь идет об атамане Войска Донского?

— Совершенно верно.

— А что такое с Аллой Ярославной? — снова спросил Леська.

— Нефрит, — нехотя процедил Абамелек.

— А по-русски?

— Воспаление почек.

— Что значит красивая женщина! — воскликнул Дуван-Торцов. — Даже ее болезнь носит название само­цвета.

Дома Леську ждало новое письмо от Беспрозванного: он писал о том, что, по слухам, Карсавина собирается в Евпаторию, и «присовокупил», как он выразился, стихо­творение:

Если двум хорошо друг с другом,
Кому до этого дело?
Но нет, не смеешь: ты связана с другом
До гробового предела.
А другу снится твоя подруга...
Но ведь и сны запретны.
Так и живут с супругом супруги,
Свято друг другу преданы.
И нежно целуются голубь с голубкой,
Сидя на общей рейке.
(Она мечтает о соколе глупо,
А он — о канарейке.)
И полное тайны и преступленья
Стоит родословное древо,
Ревность, уродуя нас постепенно,
Самая дикая древность.

«Что »то? — подумал Леська. Отпущение будущего греха? Напутствие?»

Стихи взволновали бы Леську, если б он не был весь охвачен таким важным сообщением, как скорый приезд атамана. Весь вечер он мучился тем, что не может вы­звать Еремушкина. Но у этого парня был какой-то осо­бый нюх. На следующий же день он разыскал Елисея.

— Есть у тебя для нас что-нибудь интересное?

— Есть. Атаман Богаевский забронировал за собой нижний этаж «Дюльбера».

— Ну и что?

— Не знаю. Может быть, это что-нибудь значит?

— Ничего это не значит. Богаевский... Что он ре­шает?

— Но ведь он атаман.

— Ничего он не решает. Тем более в Евпатории. По во всяком разе прислушивайся в оба уха. Если я буду ну­жен, приходи на мельницу Шулькина. Знаешь?

— Знаю.

— Моисей учился с нами в Городском.

— Знаю, знаю.

— Ну, бывай!

— Слушай, Еремушкин: а как относительно партии? Примут меня наконец или нет?

— Но ведь я ж тебе объяснял, чудак. Тебе выгодно, чтобы ты нигде не значился в списках.

— Если б я хотел жить только выгодой, я бы не имел с тобой никакого дела. Это ты можешь понять?

— Понимаю. Хорошо. Ничего тебе определенно не скажу, а только скажу, что поставлю твой вопрос перед кем надо.

Новое посещение «Дюльбера» принесло Леське ра­дость.

Посреди комнаты на кровати возлежала Карсавина, а Дуваны расположились вокруг нее. В глубине свети­лась белым халатом сестра милосердия. Это была высо­кая строгая женщина, похожая на императрицу Алексан­дру Феодоровну.

В стороне у стены на маленьком столике сиял никели­рованный самовар и стаканы в подстаканниках. Каждый подходил к столику, наливал себе чаю и снова садился в свое кресло, держа стакан в руке и позванивая ложеч­кой. Звон был тихий, разнообразный и напоминал звон­ницу в далеком старинном городке.

Елисей ожидал, конечно, увидеть Аллу Ярославну в «Дюльбере», он и шел туда уверенный, что увидит ее, но когда увидел... Эти длинные брови... этот едва наме­чающийся милый второй подбородок...

— А! Вот не ожидала. Знакомьтесь: мой студент. Он часто огорчал меня в университете, но мы все же с ним друзья, не правда ли?

Карсавина протянула ему руку. Леська почтительно, даже благоговейно поцеловал ее пальцы.

— Садитесь, Леся, — сказала хозяйка. — Сенечка, на­пои гостя чаем. Сам он на это ни за что не решится.

Леське принесли чаю и вручили таблетку сахарина. Леська бросил его в стакан. Сахарин побежал по поверх­ности, дымясь, как обледенелый ледокол.

— А где ваш супруг? — спросил Леська.

— Артемий Карпыч? Уехал в Симферополь: у него сессия. А почему вы спросили? Он вам нравится?

Леська опустил глаза.

— Да.

— Чем же именно? — продолжала расспрашивать Карсавина, забавляясь его смущением.

— Фантазией. Это, по-моему, очень редкое качество в мире ученых.

— О, вы совсем не знаете ученых! — засмеялась Алла Ярославна. — Это такие гадалки...

Вскоре разговор перешел на военную тему.

— Деникин окончательно подорвал к себе доверие своими поражениями, — сказал Дуван-Торцов. — Сейчас он где-то под Новороссийском, а в это время в Севастополе идет борьба за власть. Говорят, что главнокомандующим будет барон Врангель.

— А что это изменит? — спросил Леська.

— По существу, ничего, но всякое новое имя — надежда.

— Именно поэтому, сказала Карсавина, — Антанта может усилить свою помощь.

— Помощь эта может быть только финансовой, — сказал Елисей. Всякая помощь войсками очень опас­на: войска легко опьяняются большевистской стихией.

— Откуда ты это знаешь? — нервно ринулся в раз­говор молчаливый Сеня.

— Я наблюдал в Севастополе французских моряков на демонстрации. Это меня многому научило.

Помолчали. Сестра вышла из своего угла и сказала:

— Больная утомлена. Я должна готовить ее ко сну.

Все встали и начали прощаться.

— А вы, молодой человек, останьтесь, — обратилась она к Елисею. — Я буду менять постель, и вы поможете мне поднять Аллу Ярославну.

— Я еще могу сама.

— Можете. Но я вам этого не позволю! — отчеканила императрица.

Вера Семеновна расцеловала Карсавину на сон гря­дущий, Дуван-Торцов со вкусом чмокнул ее в руку, Сеня удовлетворился рукопожатием.