Голос у Леськи был необычайно красив по тембру. Грудь резонировала так глубоко, что вызывала ответную дрожь в груди слушателя. Под ложечкой разливалась такая теплынь, что хотелось плакать или совершить что-нибудь очень благородное.
— Шаляпин, Шаляпин! — со вздохом произнесла старушка № 2.
Леська представил себе Турцию и заплакал. Елисавета Автономовна, всхлипывая, кинулась к нему, обняла его голову и поцеловала в лоб. Потом Леську общими усилиями подняли, отвели в его комнату и уложили на кушетку.
Проснулся он поздно: уже смеркалось. В столовой звенели ложечками, — пили чай. Леська вышел заспанный и сконфуженный.
— Извините. Я, кажется, за обедом хватил лишнее.
— Ничего ты не хватил. Садись чай кушать. А в Караджу мы с тобой уже не пойдем: поздновато.
Ужинали лениво. Спать разошлись молча, не то что пришибленные, но как-то все же взволнованные этим вечером, который в их убогой жизни был просто праздником. В этот вечер ни разу не появились ни «Иодидио», ни «Ян Полуян», ни «Борейша».
Леська уснул. Снилось ему то же самое, что он пережил вечером: семья Поповых за столом, восхищенное всхлипывание старушек: «Шаляпин, Шаляпин», игра старика с дочерью в шахматы. Дочь продвинула пешечку и сказала: «Грамматикопуло». Отец ответил: «Ламтатидзе» — и выдвинул свою. Это Леське было понятно: Грамматикопуло — часовой мастер на Морской улице, а Ламтатидзе...
— Елисей!
Леська открыл глаза. Было уже утро, и Автоном Иваныч, одетый и даже выбритый, взывал к Леське, стоя над его постелью.
— Надо идти в Караджу. Четыре версты. Возьми на дорогу вот это: штоф пейсаховки. Все замки открывает.
В Карадже нашли рыбака, хозяина баркаса, который собирался в Севастополь за керосином для всей деревни. Но старый кливер совсем истрепался, хозяин шьет новый. Как наладят, так и пришлют за Леськой.
Через два дня на маяк прибежала дочка хозяина баркаса — Зинка. Было ей лет шестнадцать. Стоял черный туман, и покуда Автоном Иваныч налаживал сирену, Леська бил в колокол: два сильных подряд и пауза, два сильных и снова пауза.
— Это ты Бредихин? — спросила Зинка.
— Я.
— Отец сказал, чтобы ты пришел: утром надо сниматься с якоря.
— А как же туман?
— Вот и хорошо, что туман: не заметят. У нас ведь мотора нет.
— Спасибо. Приду.
Но девчонка не уходила.
— Дай мне разочек позвонить, — попросила девчонка.
— Звони.
Зинка принялась работать.
— Слабо бьешь, — сказал Леська. — Давай я.
— Ну, еще немножко! Ну, минуточку! Миленький... Только минуточку.
Леська, ясное дело, разрешил. Этот «миленький» заставил его вздрогнуть. У девчонки были теплые карие глаза и яркая улыбка.
«Ну вот. Начинается!» — подумал Леська с досадой и страхом.
— Хватит!
Зинка, вздохнув, отдала веревку. Теперь зазвонил Леська. На пороге дома стояла старушка № 2 и видела их работу.
— Елисей! — закричала она. — Обедать!
Леська быстро передал веревку, но тут же спохватился: Елисавета Автономовна Зинку не пригласила, и Леське стало неудобно, — как это он пойдет в дом обедать, а девочка останется на улице? Нехорошо.
— Елисей! Я сказала: обедать!
— Нехочу-у!.. — крикнул Леська. — Я не го-о-олоден!
Старухи сели за стол со шпицем, который важно восседал на стуле и оживленно глядел черными глазами поочередно на одну и другую, хотя со стола ему никогда ничего не давали.
Сирена сегодня работать почему-то не хотела. Старик возился с ней довольно долго, старушки ждали его к столу, а с улицы доносился звон: то сильный — это бил Леська, то слабый — Зинка. Этот колокольный дуэт выводил из себя старушку № 2. Она сидела вся красная.
— Слава богу, что Елисей не обедает. По крайней мере не будет петь.
— Но ведь тебе так нравилось его пение!
— Мне? Ничего подобного!
Старуха № 1 была ошеломлена.
— Лиза! Дорогая! Но ведь ты все время сравнивала его с Шаляпиным.
— Ну и что? Я всегда терпеть не могла Шаляпина.
Елисавета Автономовна в сердцах швырнула на стол салфетку и ушла в свою комнату.
Хвала аллаху, не дождавшись утра, Леська взял свой вещевой мешок и пошел к воротам. Автоном Иваныч проводил его до ограды.
— Каценеленбоген... сказал он задумчиво на прощанье.
— Ничего! — ответил Леська. — Люди и в Турции живут.
Он обнял старика и вскоре исчез в тумане. Автоном Иваныч вернулся в дом, расставил фигурки на шахматной доске, двинул пешку и сказал:
— Бредихин.
В Карадже баркас уже пришвартовался к пристани. Но было еще рано. Леська уселся на свернутых канатах и принялся ждать. Ждать он умел. Ему никогда не бывало скучно: он всегда думал о Гульнаре.
