Гертруда Стайн заявила Хэму: «Вы — потерянное поколение… У вас ни к чему нет уважения. Вы все СОПЬЕТЕСЬ».
Хэм спился.
Но началось всё гораздо раньше. Первый серьезный срыв случился вскоре после Первой мировой: будущего ловеласа бросила его первая женщина, и он, как увертливо пишут биографы, «слег с сильным приступом лихорадки»…
Ее звали Агнессой фон Куровски. Эта медсестричка была на семь лет старше Эрнеста. Это она учила его «ездить на велосипеде» (именно с ездой на велосипеде Хемингуэй сравнивал позже сексуальные навыки, утверждая, что чем больше этим занимаешься, тем лучше получается). И это она по большому-то счету превратила молодого человека в мужчину-неудачника (какой из последующих его четырех только браков назовешь счастливым?). Но сейчас не об этом.
Хемингуэй встретился со своей первой учительницей уже сильно поддававшим. Поскольку известно, что еще в самом начале отношений он обещал Агнессе выпивать за покером не больше одной рюмки анисовки. Речь наверняка не о том, что девица была против пары-тройки рюмочек — ее пугала недетская страсть 19-летнего любовника к этим «оплетенным бутылкам вальполичеллы». И Агнесса бросила Эрнеста. Потом, правда, просилась назад, но, обманутый раз, он был непреклонен и — тут даже биографы не лукавят: «искал забвения в алкоголе»… «Я уверена в вас. Вы будете благоразумны», — писала она на прощание…
Благоразумие же никогда не было его сильной стороной, и всякое очередное любовное фиаско (их — прежде всего) он топил в градусе. Всю жизнь. Выпивка, писал Хемингуэй, «дает возможность примиряться с дураками, оставлять в покое работу, не думать о ней после того, как ты с ней разделался… и спать по ночам». Будем справедливы: для человека, всерьез страдающего от перечисленных проблем, это достаточно веский аргумент ЗА питие…
И чтобы уж совершенно развеять мысли о возможном с нашей стороны преувеличении, вобьем в репутацию этого здоровяка поистине осиновый кол: Эрнест Хемингуэй был завзятым абсентистом. Никто из американцев не писал об этом колдовском — «мутноватом, горьком, леденящем язык, согревающем мозг и желудок, изменяющем взгляды на жизнь» зелье так ностальгически убедительно, как он. Уже обосновавшись во Флориде, писатель регулярно получал «жидкую алхимию» с Кубы. Из его письма 1931 года: «Напился вчера абсента и делал трюки с ножом. Получилось очень хорошо, когда бросал его из-под руки в рояль»…
После получения Нобелевской премии писатель пил уже почти беспробудно. Пишут, что в 1956-м он «напивался КАЖДУЮ ночь шотландским виски или красным вином и был совсем плох… Выпитая с утра текила или водка частично восстанавливала его силы ко времени ленча…» Впрочем, отдадим должное и тому факту, что к тому времени Хэм был уже реально болен психически и проходил серьезное лечение (в том числе — электрошоком), о чем, разумеется, в свой черед будет рассказано подробно…
Одним из последовательнейших поклонников Хемингуэя был и до поры советский, но навсегда антисоветский беллетрист Сергей ДОВЛАТОВ — такой же здоровяк, талантище и, увы, выпивоха. «Алкоголизм излечим, пьянство — нет», — было едва ли не его жизненным кредо. Довлатов воспринимал алкоголизм как норму, как единственный органичный и почти не стыдный способ существования — писателя, по крайней мере. Как не менее яростный поклонник его творчества, автор данных строк не рискует удариться в пересказ бесконечных нетрезвых похождений кумира — открываем и читаем (перечитываем) сами. И ограничивается всего одним из любимых его афоризмов: «Об одном в жизни жалею — вино хорошее осталось»…
В 1970-м «Тайм» ошарашил соотечественников жестоким откровением: пятеро из шести американских Нобелевских лауреатов по литературе были хроническими алкоголиками. Помимо упомянутого Хемингуэя в список попали Юджин О’Нил, Синклер Льюис, Стейнбек и Фолкнер. История болезни каждого из них по- своему неповторима. Но за ФОЛКНЕРОМ и тут осталась своеобразная «пальма первенства»: он оказался единственным американцем, находившимся в момент присуждения ему высшей писательской награды в стадии затяжного алкогольного клинча. О чем в тот момент, разумеется, пытались вежливо умолчать. Вскользь упоминается о том, что в Стокгольме старина Уилл снискал репутацию самого неразговорчивого из всех лауреатов, на протокольных приемах, обедах и пресс-конференциях старался держаться в тени и говорить как можно меньше. А речь свою прочел до того «быстро и невнятно», что большинство присутствовавших тем вечером в зале ознакомились с ней лишь на другой день — из газет…
Он пил с детства. К стакану его пристрастил дед-банкир. К восемнадцати годам парень накачивался уже наравне с местными любителями заложить за воротник… В двадцать лет он собрался на Первую мировую и поступил в канадские Королевские военно-воздушные силы, но на фронт не попал: потерпел аварию во время учебного полета на тренировочном самолете. В кабине нашли пустую бутылку из-под виски…
Счастливо женившись на женщине, согласия которой ждал с самого детства, вскоре Уильям потерял ребенка. И начинающий уже писатель, он снова запил — теперь от немыслимого горя. Тогда же попытался убить себя, направив автомобиль в телефонную будку, но обошлось…
Свой лучший роман «Свет в августе» Фолкнер писал, не зная просыху: «Я пью, чтобы успокоиться и свалиться с ног в полном изнеможении». Он заработал алкогольное истощение, белую горячку, язвенную болезнь, падал с лестниц, ломал ребра и позвонки, повреждал голову. Его преследовали провалы памяти. Некоторые особенности литературного стиля Фолкнера (длиннющие предложения с внезапными обрывами) специалисты склонны объяснять исключительно тем, что многое творилось им во хмелю. И сам он в ответ на просьбу разъяснить тот или иной пассаж частенько отшучивался: «Откуда я знаю, что это значит? Я был пьян, когда написал это».
В официальной биографии сообщается, что вскоре после выхода последнего романа («Похитители») он упал с лошади во время конной прогулки и три недели спустя скончался от тромбоза в санатории Байхелиа (шт. Миссисипи). Насчет лошади спорить не станем, но диагноз был до смешного фальшивым: Америка прекрасно знала, что в больнице для алкоголиков умирают не от тромбоза…
Насчет О’НИЛА… Отчаянным пьянчугой его знали еще однокашники по Принстонскому университету (Юджин проучился там всего год). «Выпивка для общения, — вспоминал один, — главным образом ограничивалась пивом и вином, а более крепкие напитки оставляли тем, кого студенты почитали бездельниками». О’Нил налегал на скотч. Сначала — на скотч. А когда его дружба с виски перестала шокировать соучеников, он решил продемонстрировать приятелям действие абсента.
Демонстрация происходила непосредственно в кампусе. Уничтожив в одиночку бутылку бульонообразного пойла, О’Нил перебил в комнате всю мебель и достал револьвер. К счастью зрителей, тот не был заряжен. Втроем его как-то скрутили и уложили в постель. И это было только начало большого пути…
Конечно! — возразят нам — вам бы узнать в пятнадцать лет, что ваша матушка умерла наркоманкой!.. А никто не спорит: Юджина с братишкой это известие и вправду так потрясло, что парням не оставалось ничего, кроме как удариться во все тяжкие (причем Юджин-то выкрутился, а Джемми со дна не вернулся). И возразить тут нечего. Причина у О’Нилова пьянства самая что ни на есть уважительная.
Вот только если мы примемся факты причинами да мотивами пересыпать, нам придется «оправдать» едва ли не всех вышеперечисленных персонажей. А заодно с ними и Раскольникова, потому как пожилую процентщицу он зарубил все-таки не по душевной черствости, а из соображений беспробудной бедности. Поэтому не будем…
Кстати уж: тяготы тяготами, но, взявшись писать пьесы и обнаружив, что у него это очень даже неплохо получается, наш герой с пьянством завязал. Да так, что апологеты трезвости как единственно разумной нормы жизни таскают его имя с сайта на сайт точно знамя. Забывая почему-то, что за два года до смерти драматург снова запил. И до того крепко, что вскоре уже не мог писать. Не в смысле — сочинять, а в том смысле, что руки ходуном ходили…
Обладатель феноменальной — «моцартовской» памяти ФИЦДЖЕРАЛЬД к своим 23 годам стал популярнейшим автором. Потом наступил кризис. И он пил. И до женитьбы, и особенно после. Он тоже считал алкоголь своим рабочим инструментом, а излюбленный джин источником энергии. Врачи предлагали лечиться. Фицджеральд упрямился: он, видите ли, всерьез опасался, что психолечение
