качку, плавание вокруг Огненной Земли пугало его, конфликт с офицерами вконец подорвал его здоровье. Следует учесть еще и то, что как человек, привыкший к активной деятельности, он страдал от вынужденного безделья.
4 февраля экспедиция, раздираемая внутренними противоречиями, продолжила свой путь. Весь переход вокруг мыса Горн от берегов Бразилии до Российских островов, а это три месяца, Николай Петрович провёл в своей каюте, почти не показываясь на палубе. К апрелю на корабле сложилось довольно тяжелое положение с продовольствием. Поэтому капитан издал приказ, '…воспрещающий без исключения всем находящимся на корабле покупку или вымен собственно для себя всяких вещей из островитянских рукоделий, одежд и редкостей природы до того времени, доколь корабль не снабжен будет в довольстве свежими жизненными припасами и прочим'. Правда, впоследствии, когда продовольствие выменять было уже невозможно, Крузенштерн приказ отменил, но только для морских офицеров, а не для Резанова и его свиты, которые должны были искать редкости для императорской Кунсткамеры, что предусматривалось программой работ Академии наук.
Вот как это событие описано самим Николаем Петровичем 4 июля 1804 года в отношении коменданту Камчатки генерал-майору Кошелеву. 'Сверх бесчеловечных грубостей, во время путешествия моего, от всех морских офицеров, кроме лейтенанта Головачева*(11) и штурмана Каменщикова, мною испытанных, я прошу спросить о происшествиях на островах Российских, которое должно достаточно подать идею до какой степени буйство их простиралось. Апреля 25-го, пришед в острова Моргенштерн, капитан-лейтенант Крузенштерн отдал приказ не выменивать у диких никому, кроме лейтенанта Ромберга и доктора Екенберга, коим поручено было прежде выменивать свежие жизненные припасы, которых на корабле не было. О распоряжении своем должен бы капитан из вежливости прежде известить меня, но как начальство давно уже им не уважалось, и к оскорблениям его привыкло, а приказ содержал настоящую пользу, то и не было ему ни слова от меня сказано. Мена началась на отломке железных обручей, а как дикие больше ничего не принимали, то вскоре и разрешено было от капитана покупать редкости, я попросил его позаботиться о коллекции для императорской кунст-камеры. Ответ был: 'Хорошо', но не исполнен. Когда выменивал я сам на железки их раковины, капитан подошел ко мне и сказал, что железо для корабля нужно, и чтобы я выменивал на ножи; началась у меня мена на ножи, но я ничего получить не мог, и сколько не просил, что это не для меня, но для императорского кабинета, сие не только было не уважено, но еще с грубостями вырываемо у тех из рук, кому дал я на вымен приказание. Я принужден был дать приказчику Копчеву повеление, чтоб он съездил на берег и там выменял; наконец, на ножи уже не меняли и когда Копчев употребил компанейские товары на вымен, то они тотчас были у него отобраны и от капитана Клерку отданы. Чувствуя такие наглости, увидя на другой день на шканцах Крузенштерна, что было 2-го числа, сказал я ему: 'Не стыдно ли ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению на меня возложенного'. Вдруг закричал он на меня: 'Как вы смели сказать, что я ребячусь! - Так, государь мой, сказал я, весьма смею, как начальник ваш. - Вы начальник! Может ли это быть! Знаете ли, что я поступлю с вами, как вы не ожидаете? - Нет, - отвечал я, - не думаете ли и меня на баке держать как Курляндцева? (Академик Курляндцев участвовал в экспедиции в качестве живописца). Матросы вас не послушаются, и сказываю вам, что ежели коснетесь только меня, то чинов лишены будете. Вы забыли законы и уваженье, которым вы уже и одному только чину моему обязаны.'
Потом удалился я в свою каюту. Немного спустя вбежал ко мне капитан, как бешеный, крича: 'Как вы смели сказать, что я ребячусь, знаете ли, что есть шканцы? Увидите, что я с вами сделаю'. Видя буйство его, позвал я к себе надворного советника Фоссе, государственного советника Крыкина и академика Курляндцева, приказав им быть в моей каюте и защитить меня от дальнейших наглостей, кои мне были обещаны. Спустя несколько времени созвали экипаж, объявили, что я самозванец, и многие делали мне оскорбления, которым при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду. Граф Толстой бросился было ко мне. Но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который, пришед ко мне, сказал:
'Извольте идти на шканцы, офицеры обоих кораблей ожидают вас'.
Лежа, почти без сил, ответил я, что не могу идти по приказанию его.
'Ага! - сказал Ромберг, - как браниться, так вы здоровы, а как к разделке, так больны'. Я отвечал ему, чтоб он прекратил грубости, которые ему чести не делают и что он отвечать за них будет. Потом прибежал капитан. 'Извольте идти и нести ваши инструкции, - кричал он, - оба корабля в неизвестности о начальстве и я не знаю, что делать'. Я отвечал, что довольно уже и так вашего ругательства, я указов государственных нести вам не обязан, они более до вас, нежели до офицеров, касаются, и я прошу оставить меня в покое, но слыша крик и шум: 'Что, трусит? Мы уж его!', решился идти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтения к императору, и, прочтя им высочайшее ко мне повеление начальства, услышал хохот и вопросы: 'Кто подписал?' Я отвечал: 'Государь наш Александр - Да кто писал? - Не знаю', - сказал я. - То-то не знаю, - кричал Лисянский, - мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет'.
Наконец, все, кроме лейтенанта Головачева, подходили ко мне со словами, что я бы с вами не пошел, и заключали так: 'Ступайте, ступайте с вашими указаниями, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна'. Иные со смехом говорили: ' Да он, видишь, еще и хозяйствующее лицо компании! А лейтенант Ротманов добавил: 'Он у нас будет хозяином в своей койке; еще он прокурор, а не знает законов, что где объявляет указы - и, ругая по-матерну, кричал: - Его, скота, заколотить в каюту.' Я едва имел силу уйти в каюту и заплатил жестокой болезнью, во время которой доктор ни разу не посетил меня, хотя все известны были, что я едва не при конце жизни находился. Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальнейших дерзостей, сколь ни жестоко мне приходилось проходить экватор, не пользуясь воздухом, никуда не выходя, до окончания путешествия и по прибытии в Камчатку вышел первый раз из каюты своей'.
Похожее описание дает и Ратманов, но с другой позиции.
'Здесь, в Моргенштерн, наш дражайший амбасадер выказал вполне свой характер и открыл свою черную душу. Он на шканцах назвал капитана ребенком за то, что капитан приказал от прикащика американской компании отобрать топоры, которые он начал продавать диким за безделушки, чрез что совершенно остановилась покупка свиней. Посол, сказавши сию дерзость, упомянул, что он - все, а капитан, с которым мы отправились из России и который шеф экспедиции - ничего. Мы, услышавши от посла, что он всему и над всеми начальник, потребовали, чтобы он объявил на это именное повеление; но он отказался это сделать.
Я, предполагая, что все сказанное послом есть его выдумка, ибо он об этом должен был объявить, вступя на корабль, а не через 10 месяцев, сделал предложение - поступить с ним, как с нарушителем общественного спокойствия и как с человеком, который выдает себя за начальника, не имея чем это доказать…. Но инструкция подписана рукою Александра и мы повинуемся с благоговением. Еще, когда мы подходили к Бразилии, посол однажды пришел ко мне в каюту и, между многими разговорами, за секрет мне показал свою инструкцию; я, увидав рескрипт Государев - ужаснулся, что он до сих пор остается не объявленным; но посол мне отвечал, что на это еще будет время. С тех пор, я осмелился взять подозрение, что действительная ли сия инструкция, и на основании сего-то подозрения я более всех и настаивал о ея объявлении'.
К чести Николая Петровича следует заметить, что несмотря на болезнь и тяжёлый психологич климат он никогда не забывал об интересах Компании. Оценив удобство бухты Тай-Огай, Резанов заключил договор с беглым английским матросом Артуром Робертсом, проживавшем там уже более 10 лет, и, назначив компанейским фактором, поручил ему значительное количество товаров. Робертс был женат на родственнице местного вождя Тапегу Катене и носил его родовые татуировки. Он должен был закупить свиней на расплод и завести ферму для снабжения судов кругосветки, зашедших на Российские острова. Этим шагом делалось также заявление на владение островами, открытыми Якобом ван-Майером в 1786г.* (12)
Очевидно Крузенштерн чувствовал за собой вину и опасался последствий. Это объясняет, почему прибыв на Сандвичевы острова он решил устроить стоянку в бухте Кеалакекуа на острове Гаваика, а не в Ваимеа на Кауаи, где находилась контора КЮМ и фактория РАК и где они могли получить продовольствие и другую помощь. Капитан-лейтенант разумеется знал насколько велико там влияние компании и не сомневался, что по просьбе Резанова правитель Каумуалии может арестовать его.
