К любимой сердце бедное рвалось. Он запах чувствовал ее волос, Припав к земле, вбирал он грудью всей Дыхание возлюбленной своей. Ресницами густыми жалкий прах Он подметал и пыль скрывал в глазах,— Как бы легла на стекла эта пыль, От слез его размокла эта пыль, И стала глиной вязкою она, И сделалась замазкою она: Окно замазать нужно навсегда, Чтоб в дом любимой не вошла беда! И на мгновенье лег безумец в печь, Чтобы своим огнем ее зажечь, Золой глаза намазал, как сурьмой, И, как сурьма, глаза оделись тьмой. Потом конюшню старую нашел, Он к стойлам опустевшим подошел, — И сразу пожелтел он, как саман! И снял он с крыши несколько семян, Посеял в сердце семена любви. И раны он перевязал свои, Из крыши вырвав войлока кусок… Его вниманье жалкий пес привлек. Был в язвах, лишаях паршивый пес, Краснела кожа, вся сплошной расчес, Из носа, изо рта текла вода, И в жилах крови не было следа; Был от сустава отделен сустав, Валялось мясо, от костей отпав. Песчинка, волос, что к нему прилип, — Считаться ношей для него могли б. Не в силах был ходить, не в силах встать, Не мог поднять хвоста пустую кладь. Он запахом гниения пропах; Не закрывались губы на зубах, — Он зубы скалил, будто над собой Смеялся, над несчастною судьбой; Глаза низверг он в ямы: спрятал взор, Как бы стыдясь взглянуть на свой позор! Все тело гнойной влагой налито, Вся кожа превратилась в решето, И черви жадные вползли в нее: Находят в ранах пищу и жилье. И, с пластырем и мазью незнаком, Облизывал он раны языком, Облизывал их с яростью такой, С какой когда-то лаял день-деньской! Кишело столько мух в отверстьях ран,
