— Тишина в рубке!
Лодка парила в непроглядном мраке, скрываясь в тени, отбрасываемой днищем громадного корабля. Самое страшное — что о реакции системы невозможно было узнать сразу. Если хитрость не удалась и лодку засекли, то противолодочные самолеты русских появятся над заданным квадратом минут через тридцать, а тогда обратно не нырнешь, не вырвешься на свободу.
Секунды текли медленно, казалось, даже секундная стрелка на часах шла медленнее обычного.
— Кажется, прошли… — пробормотал кто-то.
— Тихо! — шикнул капитан.
Лодка продолжала парение во тьме.
— Температура?
— Минус восемьдесят семь.
— Включить охлаждение активной зоны реактора!
— Сэр, если я включу сейчас главные циркуляционные насосы, реактор однозначно заглохнет, — занудным тоном произнес Торн, явно раздражаясь от того, что капитан, ни хрена не понимающий в реакторе, пытается им командовать.
— И что же делать?
— А ничего! — с вызовом сказал Торн. — Прежде чем включать ГЦН, нужно убрать из активной зоны хотя бы восемь стержней! Но тогда температура активной зоны вырастет скачкообразно, и молитесь Богу, чтобы она не стала положительной до того момента, как ГЦН подаст воду в контур охлаждения активной зоны!
Положительной — это значит, начнется неконтролируемый расплав активной зоны и уже через несколько минут корпус лодки превратится в адскую радиоактивную топку…
— Действуйте, Торн!
Больше делать было нечего…
Торн нажал на какую-то кнопку, капитана бросило в пот.
— Стержни пошли!
— Температура минус пятьдесят шесть, резко повышается! — крикнул оператор от пульта управления.
Капитан оттолкнул Торна.
— Включить ГЦН, немедленно! Температура?
— Минус тридцать семь!
И в этот момент в тишину, царившую на корабле, вплелся новый звук, едва слышный, — ровное гудение. Включились главные циркуляционные насосы.
— Температура?
— Минус восемнадцать.
Капитан лихорадочно пытался прикинуть в уме — хватит ли им того времени — меньше минуты! — что осталось до начала неконтролируемых процессов в реакторе, для того чтобы насосы успели прокачать воду, чтобы начать охлаждение контуров реакторного отсека…
— Сэр, началось охлаждение! — Лейтенант от пульта не сказал это, крикнул, нарушая приказ о полной тишине, — но его можно было понять.
Капитан обернулся к пульту — на пульте зловещим белым светом мерцала цифра «девять». Девять градусов до апокалипсиса…
И вдруг — сначала капитан первого ранга Сойстер не мог в это поверить, не мог поверить своим глазам — девятка сменилась на десятку.
— Всем спасибо, — устало сказал капитан.
В отсеке управления раздались жидкие, нестройные хлопки — измученные люди выражали свою радость. Пусть впереди была неизвестность — но первое препятствие на своем страшном пути они взяли…
Расслабляться было рано…
— Проверить стыковочные узлы! Приготовиться к процедуре расстыковки с носителем. Начать перевод реактора в штатный режим работы!
Санкт-Петербург Исаакиевский собор
29 июня 1992 года
Гулко грохнула пушка. Это было одной из достопримечательностей города — пушка на стрелке Васильевского острова стреляла каждый день, в течение уже бог знает сколького времени, отмечая наступление полудня. День пошел на убыль — но никто этого не заметил, город продолжал жить своей шумной и суетливой жизнью. На площади перед Исаакиевским собором было не протолкнуться от туристов — шумные, говорливые, плохо знающие русский язык, они не отрывали лица от фотоаппаратов, и постоянный их гомон сливался в один сплошной гул. Затянутое тучами небо грозило в любой момент разразиться мелким, холодным, моросным дождем — столица Империи не радовала погодой. На шпиле Адмиралтейства уныло обвисал морской Андреевский флаг. Иногда порыв ветра пытался его поднять — но набравшаяся за ночь воды ткань упорно не хотела становиться по ветру. Погода была совсем не летней, скорее она походила на середину весны — и только серо-свинцовые воды Невы без единой льдинки говорили о том, что дело происходит все-таки летом. Было сыро и холодно.
Среднего роста пожилой человек с небольшим фотоаппаратом вынырнул из толпы, словно пловец выныривает из мутной воды пруда. Единственным, что бросалось в глаза в его облике, была куртка — ярко-красная, с британским «Юнион Джеком» на спине. Когда двадцать минут назад он вошел на площадь — куртка его была серого цвета, а фотоаппарата в руке не было. Двусторонняя куртка, с одной стороны серая, с другой яркая — старый как мир сыщицкий прием, которым он пользовался еще несколько десятков лет назад, когда только делал свои первые шаги в качестве сыщика. Филер всегда, чтобы не потерять человека в толпе, выделяет какой-то яркий отличительный признак и ищет потом человека только по нему. Если же этот признак пропадет или, наоборот, появится другой доминирующий признак — скорее всего филер след потеряет. Надежно проследить путь человека в этой шумной, волнующейся разномастной толпе было решительно невозможно никакими силами — и он, улучив момент, сначала снял куртку, сделав вид, что ему жарко, а потом вывернул и надел снова. Никто, ни один из туристов не обратил ни малейшего внимания на произошедшее — все они были поглощены величественным видом Исаакия и объяснениями гидов. Фотоаппарат он просто достал из кармана, сделал для приличия пару снимков — и так и оставил в руках.
Скорее всего, маневр этого человека по отрыву от наружного наблюдения удался бы — если бы по нему не работало целых три команды НН одновременно. Двадцать один человек — лучших из отдела наружного наблюдения департамента контрразведки. Почувствовав маневр отрыва, они буквально окружили площадь кольцом и Беглеца — а именно так в переговорах именовался тот, за кем они наблюдали, — не упустили.
Первой Беглеца заметила Роза — одна из лучших в своем ремесле, несмотря на молодость. Невысокая, стройная, демонстративно подтянутая, она больше походила на гимназистку старших классов, особенно если одеть соответствующим образом. Вот и сейчас, расположившись на самом краю толпы, она просекла, как один из британских туристов начал понемногу отдаляться от шумящего, волнующегося людского моря. И хотя одежда была совсем не та — рост и комплекция совпадали.
Роза слегка наклонилась к левому плечу, где был закреплен миниатюрный микрофон…
— Роза всем! Он в моем квадрате, уходит!
Собрать все наличные филерские силы быстро не представлялось возможным — если быстро
