Лидия сдала вчера последний экзамен и переживает экстаз <…>
505. В.В.Розанов — Д.С.Мережковскому[1525] <15.06.1914. Луга — СПб>
15 июня 1914 года
Я очень тронут, Дим<итрий> Серг<еевич>, что Вы не выкинули места обо мне из 'Л<ьва> Т<олстого> и Д<остоевского>'[1526] — как можно было ожидать и как я опасался после наших 'историй'[1527] (НБ 'история о мидянах темна и полна вымыслов' — у Кайданова [1528] или Иловайского[1529]). Не будем церемониться и скажем просто, что это было бы убыточно в торговом отношении (после дела Бейлиса[1530], как мне заявил Митюрников[1531], — 'совсем остановилась продажа В<аших> книг' — по телефону). (Но я все-таки буду стоять на своем: в ритуале ясвято убежден, и даже это для жидов не грех, а только напрасно скрывают и брали бы своих)[1532].
Для самолюбия ('все грешны'): Столпнер[1533] сказал раз: 'Ваше признание в литературе в значительной степени обязано тому, что Мер<ежковский> о Вас сказал в предисловии к 'Л<ьву> Т<олстому> и Дост<оевскому>'. Я был удивлен, но поверил. И прочее.
Не сердитесь, что я Вас назвал 'не умен'[1534] в 'Оп<авших> л<истьях>': удовольствуйтесь, что о Толст<ом> я сказал: 'гениален, но не умен'[1535]. Ум — какое-то свежее утро в глазу, видящее все мелочи, нуждишки, страстишки етц. Вы же человек, постоянно живущий в воображении и Вас не то что нельзя назвать 'умным', а просто нужно назвать 'полуумным', сумасшедшим, бесноватым, одержимым, но и 'с хитрецой'. У Вас она есть, и не хорошо, и не идет. Не Ваш стиль.
Кстати: о стиле. Место обо мне в 'Л<ьве> Т<олстом> и Д<остоевском>' надо было сохранить п<отому> ч<то> оно стильно сказалось, удачно, литературно. Можно ведь и любя, но как говно сказать. 'Похвалить — и только зажмешь уши'.
Вообще иногда порицания и даже ругань (если стильно) приятнее похвал. Стиль люблю безумно. Стиль — душа вещей, и я даже сциничничаю: 'Аллонс, мес амис, аимер ле стиле де цчосес'[1536].
Мамочка[1537] расплакалась, когда читала в 'Русск<ом> слове' обо мне[1538]. Не хорошо. Не надо было. И зачем 'ляпать все прямо'. Стиля не выходит. Мове[1539].
А знаете ли Вы постоянную доброту Суворина[1540]: Михаил (ред.)[1541] сказал: 'Мне стало жалко Мережковского'. Вот ваши такого о враге не скажут. 'Не туда Вы попали с 'Речью' и 'Русск<им> Словом'. Вам надо было хорошо и твердо и прямо устроиться в 'Н<овом> Вр<емени>'[1542] или в 'Русск<ой> М<олве>'[1543],но никак не в левых и не в жидовских изданиях. Это ужасная ошибка. Ведь Вас 'по<ебу>т' жиды сперва (как Андреева[1544], как Арцыбашева[1545]), а затем шлепнут в грязь. (Они всегда так). И новому Философову придется писать новое 'конец Мережковского' (='конец Горького')[1546]. Бойтесь этого и вовремя отстранитесь от жидов. Увы! Они вообще предают. Они по существу своему предатели.
Вообще всех глубин и загадок 'Израиля' Вы не знаете. В них есть что-то ноуменально 'отреченное', несмотря на милого Спинозу. О 'жиде' писать 100 томов. Я вовремя отскочил от них. Тут мой 'ум' и … забота Бога обо мне (чувствую его теплую руку).
Но это самая трудная проблема для человека. Страшно, что 'без жида нельзя обойтись', и не обходились римляне и греки. 'Жидок где-то тут'. Это в сущности мировые ови, яйца. Нельзя же скопиться!
Но они ужасны. Нужно посмотреть в 'местечках'. Вы, напр<имер>, не знаете (и никто не обратил внимания), что дома их построены лицом (фасад, окна, балкон) — на улицу, а отхожими местами, нужниками — на Днестр!!!
Прекрасен вид Днепра (Гоголь). А жид просто на этот 'вид' насрал. Что за подлецы такие. Ведь это никакому Писареву[1547] в голову не придет.
Нет, они ужасны.
Похабство их, скрытое в обрезании (и о чем знают только 'мудрецы') — до того ужасно, что стынет кровь. Кто не щадит чести своего Творца (пошлю 'колесницу' Иезекииля [1548]), — тому лучше бы не родиться на свет. Обрезание и суть юдаизма ужасны потому, что в нем опозорен Бог, лишен чести, 'без погонов и мундира'. Только в Сахарне[1549] пришло мне окончательно на ум, в чем суть обрезания. Хасиды[1550], молясь, делают цоит’альное движение: я просто ахнул и сказал: 'Да это я знал'. (т.е. из моих догадок вытекает). И добавил: 'Они это не совокупляются во время молитвы, а поддают, т.е. суб специе феминарум'[1551]. В 'обрезании' их такая чертовщина, что все 'Лысые горы'[1552] побледнеют. — Чтo Лысая гора. У них Синай почище[1553].
Ну, устал.
Мое мнение: России надо выйти из КАБАКА. Сие есть кабак: отрицание России, Царя, Церкви. Без этого Лысая гора как ултимум[1554], как медиас рес[1555], Скабичевские[1556], Гольцевы[1557], Винаверы[1558] , 'аблакаты'[1559] и 'подворотная печать'[1560].
— В Церковь, господа! В Церковь, честной народ.
Но я устал и пишу уже 'без стиля'. Со стилем написалось бы об этом же хорошо.
506. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1561] <28.6.1914. Бегичево — Москва>
<…> Получила ли ты 'Вопросы философии'. Там статья Лопатина[1562], дышащая злобой и с такими передержками, до того органически нечестная, что ни о каких отношениях между нами после этого не может быть и речи. Для меня очевидна сознательная недобросовестность. Если я этого не скажу в печати, то только вследствие глубокого отвращения, какое внушает мне подобного рода полемика.
Милая моя, дорогая моя, золотая моя, красота моя неопалимая. Гармосенька, когда же, когда же это, наконец, будет. Когда же, когда же, наконец, ты встанешь надо мною на кресло, взглянешь на меня оттуда сверху, обоймешь, скажешь поток горячих, ласковых слов, а потом, потом… сведешь с ума, заставишь скакать, скакать как лошадь, а потом, превратишь меня в куклу и начнешь игать этой куклой, как Маруська барином!
Впрочем, мне кажется, что ты уже теперь свела меня с ума. Целую крепко, без конца.
507. Г.А.Рачинский — М.К.Морозовой[1563] <14.07.1914. Бобровка — Михайловское>
<…> Перевожу для 'Пути' биографию Паскаля, переданную, как Вы знаете, от Сусанны Михайловны, в мое распоряжение Розановым. Рассчитываю кончить ее к сентябрю и привезти в готовом виде, так что можно будет немедленно приступить к ее печатанию. Заканчиваю редактирование брошюры о Бoме, которую в конце июля пришлю для сдачи в печать. О Герцык и ее Баадере пока ни слуха ни духа; напишу ей на этих днях запрос. Я очень рад, что мы, временно оставив перевод Вендланда, решили взяться за Паскаля[1564]: он меньше, я могу кончить его к сентябрю, и у нас к Рождеству будет готова лишняя и, на мой взгляд, очень интересная книга, что нам очень нужно. А Вендлан, даже если бы я и положил на него все свое время все равно не мог бы выйти из печати раньше весны, а это для нас самое невыгодное время.
Флоренский собщил мне радостную весть, что казанский профессор Шестаков согласился перевести
