Взыскующие града

type='note'>[1869]. Но на все воля Божья, и слава Богу, что их нет со мной, на здешний холод и голод (лично я пока, впрочем, нисколько не голодаю). Я бесконечно виноват перед Вами своим молчанием, впрочем, извинительным. Эти месяцы пролетели для меня за соборной суетой[1870]. Лично я, разумеется, был счастлив, что мог стоять при церковном деле, и это особенно спасало меня от убивающих впечатлений русской жизни. Но, должен сознаться, для 'творчества' или просто для личной работы это — перерыв и некоторая отвычка, после которой необходимо умственно себя ремонтировать. Благодарение Богу, моя связь с церковным делом начинает упрочиваться: не знаю, хорошо ли это лично, — во всяком случае, это сложно, — но я избран в Высший Церковный Совет[1871] и, значит, связан на три с церковным правительством (кстати, это было бы лишним и уже решающим мотивом в пользу отклонения места в Учер<едительном> Собр<ании>[1872], если бы нужны были эти мотивы). Впечатлений от церковного общества за это врея у меня накопилась масса: можно сказать, что я знаю более или менее епископат, а также и белое духовенство, притом все-таки скорее <нрзб>. Люблю их, только здесь чувствуя себя в родной среде, в уюте, но… но все то, что мы знали про себя и раньше, с большой силой и отстоенностью даже остается и теперь. Есть — 'новое религиозное сознание', или 'третий завет'[1873] , или светская культура, но нечто радикальное есть в нас то, что остается непонятным, закрытым, несуществующим. В конце концов, я имел приязнь или даже дружественность ко всем, с кем соприкасался, но в то же время оставался один. Сначала страдал от этого, затем привык и примирился. Кто же это мы, затерянные, перекликающиеся и друг другу загадочно близкие? Эрн ушел [1874], уйдет еще один, другой и останется последний, как я теперь, без семьи, под свист вьюги. И в то же время в душе спокойное, не гармонирующее с чувством личного бессилия, знание силы и правды своей.

Среди внешних (относительно) дел на соборе теперь приступаем и к делу афонскому, к вопросу об имяславии, трепетно приближаться к земле священной[1875]!

Как Вас Бог милует? как дети? не остаетесь ли без жалования, как, напр<имер>, о. Павел? Последний, б<ыть> м<ожет>, будет издавать 'собрание сочинений'[1876], излишне говорить, какое это радостное событие. Но за него всегда мне страшно: слишком прекрасен этот хрупкий алавастр мyра драгоценного для этого мира! В <Сергиевом> Посаде теперь живет Розанов. Он стар, нуждается, слаб, но переживает снова рецидив жидовствуещей ереси и вражды к Христу. Об этом можете прочесть в выпускаемых им 'Апокал<ипсисах> наших дней'. Он вспоминал о Вас с теплотой, мы встретились ласково, хотя, по существу, он продолжает меня недолюбливать, по-своему и справедливо. Вяч. Ив<анов> без Эрна как-то поблек, да вообще растерялся, что ли, только поблек. Да и живется трудно Вера К<онстантиновна> болеет[1877]. 'Авва' хлопочет с кружками, окормляет голубиц и голубей. Видал его мало, телефон же не действует. Господь с Вами и Вашими. Целую Вас.

Павел все проектирует издать сборник об Эрне[1878].

Любящий Вас С.Булгаков.

1918 год

630.     Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1879] <начало 1918>

Дорогой и милый друг,

Не скрою, что Ваше письмо с известием, что Вы отложили Ваш отъезд, меня взволновало и огорчило. Я так рассчитывал Вас видеть, мечтал даже, что Вы приедете раньше. И вдруг, — оказывается позже. А я уж так соскучился по Вас и теперь почти отчаиваюсь видеть, так как Вы можете пропустить все сроки, пока это еще возможно. Забастовка не состоялась и судя по газетам, едва ли сейчас состоится. Но глухое брожение между железнодорожниками идет все время, слухи о ней не прекращаются. И, если Вы будете ждать, пока они не прекратятся, то и в самом деле дождетесь либо забастовки, либо того времени, когда, чего доброго, и я исчезну, потому что ручаться за то, где будешь завтра, теперь нельзя. Все мое существо истосковалось по Вас и вообще. Нигде пути я не вижу, ни с Поленькиными <?> родными, ни с их врагами, ниоткуда просвета. Один просвет — Патриарх Тихон; но помереть с голода он нам не помешает: он помогает только против вечной погибели. Я прихожу к заключению, что с партиями, которым можно следовать на основании человеческого предвидения, вообще связывать себя не стоит. Все равно, не угадаешь, — откуда спасение, а потому и гадать не стоит.

Книгу мою кончил[1880], и набирается <?] . осталось листа два-три. Ну, до свидания или, кто знает, может быть и прощайте.

Крепко целую вашу руку.

Само собою разумеется, что если Вы приедете, я никуда в Воскресенье не поеду.

631.     Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1881] <6.03.1918. Петроград — Москва>

БУДУ НА ДНЯХ?МИКУ ВИДЕЛ? ОБА ЗДОРОВЫ.

632.     А.Г.Габричевский[1882] — М.К.Морозовой[1883] <весна 1918. Михайловское — Москва>

<…> Попробуйте на всякий случай достать для меня лично и для Феди (магистранта по истории искусств)[1884] бумагу, удостоверяющую, что мы коллегией художников назначены охранять Михайловские коллекции.

Обратитесь к Виппер[1885] или Шамшиной[1886], которые служат у Вас[1887] и меня знают лично <…>

Сегодня комиссары уехали. Шацкий[1888] получил всю власть в имении в качестве садовника. Хлеб будет выдаваться пайками. Вы имеете право жить в доме, но будете ли Вы получать паек — не выяснено. Подымался вопрос об описи дома, но остался не разрешенным. Кажется Шацкий хочет заставить Якова Ивановича[1889] сделать опись и сдать ему, а он в свою очередь сдаст Совдепу. Комиссары приедут в воскресенье, поэтому сделайте все возможное, чтобы приехать в субботу!

Последний трюк Шацкого: (по-моему ц’ест ле цомбле) весь хлеб, который мы свезли к нему он передал комиссарам и они взяли его на учет.<…>

Я только что видел Шацкого. Он был в М<алом> Ярославце и сдал (на словах) имение под колонию. Сегодня Федя хотел поехать к Вам, но теперь т<ак> к<ак> завтра прибудут комиссары, нам лучше быть обоим в доме и настаивать, чтобы нас назначили хранителями его впредь до основания колонии.

Калуга объявила Михайловское принадлежащим только не Малому Ярославцу. Так что хлеб будут отнимать у боровских. Передача имения означает расчет рабочих и массу недоразумений. Шацкий считает, что всем латышам нужно будет уйти; он, очевидно, надеется выжить и Якова Ивановича. В смысле безопасности все вполне благополучно, хотя Шацкий ждет неприятностей от ненавистных ему латышей. Не смею советовать Вам приезжать, но я считаю Ваш приезд вполне безопасным и необходимым. Большевики разрешат Вам жить как члену колонии.

Этот исход конечно очень печален. Если бы решение было предоставлено нам, я думаю, что нам удалось бы спасти все дело иначе и без конфликтов.

Уезжать нам с Федей — значит оставлять дом на произвол латышей (и колонистов?). Если можно, то пришлите нам какую-нибудь грамоту (личную) от художников, назначающую нас с Федей хранителями дома и всего в нем находящегося <…>

633.     С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[1890] <21.05.1918. Москва — Н.Новгород>

25 мая 1918 года. Москва

Дорогой Александр Сергеевич!

Пишу Вам в это число, прежде всего чтобы известить Вас, что желанное в этот день не свершилось[1891]. Меня постигло приключение, а именно в канун 11^го, того дня, когда я условился быть у еп. Феодора[1892]