что она как-то застыла хотя он и не был уверен, что ощущения не обманывают его.
— Сона? — повторила она вслед за ним, и в ее устах это слово прозвучало необыкновенно мягко и нежно.
— Да, Сона, — снова сказал Андре. — Это девочка, которую удочерил граф. Мне говорили, что она была убита вместе со всеми остальными членами семьи, но вчера ночью, на церемонии воду, ее имя звучало так, словно она жива.
— Как могут те, кто исповедует воду и поклоняется ее богам, знать что-нибудь… о Соне? — воскликнула монахиня.
— Этого я не знаю, — ответил Андре, — но мне говорили, что барабаны несут тайную весть, от них ничто не может укрыться, по крайней мере для тех, кто понимает язык их посланий.
— Они… ошибаются, — произнесла монахиня после минутного молчания. Андре тоже встал.
— Откуда вы знаете? — спросил он. Голос его прозвучал резко, он зазвенел в пустоте и полумраке храма, взлетая под самый его купол.
Монахиня обернулась:
— Она умерла! — сказала она таким тоном, что сомневаться было невозможно. — Сона умерла!
Вернувшись домой, Андре уселся на балконе поразмышлять обо всем случившемся, а Тома, не задавая лишних вопросов, тактично удалился на кухню, чтобы приготовить ему прохладительный напиток.
«Видимо, по выражению моего лица он догадался, — подумал Андре, — что поездка в церковь оказалась бесплодной и я ничего не нашел там».
Он отправлялся туда в таком радужном настроении, почти уверенный, что после того, что открылось ему прошлой ночью, он обязательно найдет Сону, узнает, где спрятано наследство, оставленное ему дядей, и что же?
Глупо было думать, что все может решиться так просто, упрекал себя Андре, злясь на самого себя.
Его загипнотизировали, поманили несбыточными надеждами и одурачили; Андре презирал себя за то, что позволил так себя провести, поверил, что воду — это нечто большее, чем сборище чернокожих дикарей, Он представил себе, как насмешит своих друзей, когда, вернувшись в Лондон, расскажет им, каким легковерным простачком он оказался и как ему почудилось на какой-то миг, что папалои, высунувшийся из- под одеяла, принял облик змеи — символа Дамбаллаха.
— Воду, змеи, туземцы со смешанной кровью, — воскликнул он, — белая магия или черная, — все это чушь от начала до конца! Надо же мне было оказаться таким дураком, чтобы поверить во все эти бредни!
Тома вернулся, неся напиток; приняв стакан из рук негра, Андре с жадностью осушил его.
Тома смешал сок, выжатый из разных фруктов, добавив к нему ледяной воды из колодца; напиток получился изумительным на вкус.
— Принеси еще, — попросил Андре, протягивая ему пустой стакан — Мосье разочарован? — осмелился наконец спросить негр.
— Ужасно разочарован! — хмуро ответил Андре. — Если хочешь знать правду, я верил в твоего Дамбаллаха, но он подвел меня, попросту обманул.
Тома покачал головой:
— Дамбаллах никогда не ошибается! Мосье не прав!
Тома отправился на кухню за второй порцией, а Андре мрачно смотрел ему вслед.
— Конечно же, мосье не прав в первую очередь! — пробормотал он себе под нос. — Кого же еще мне винить за то, что я оказался таким доверчивым идиотом!
Андре вздохнул.
«Пожалуй, — подумал он, — пора бы уже начинать копать, но одному Богу известно, как это сделать и где!»
Он стоял, глядя на ящериц, бегавших у его ног, пока не вернулся Тома со стаканом, наполненным соком.
Взяв стакан у него из рук, Андре сказал:
— Вчера ночью, Тома, твой папалои загипнотизировал меня. Он сказал мне, что я должен найти девушку или женщину по имени Сона. Но Сона, как я узнал сегодня, умерла. Может быть, ты посоветуешь мне, как при таких обстоятельствах я смог бы пообщаться с ней?
Он проговорил все это с сарказмом, но, отпив освежающего, божественного напитка и наслаждаясь его вкусом и ароматом, немного успокоился и подумал, что Тома здесь ни при чем, он не виноват в том, что его боги сыграли такую злую шутку.
— Дамбаллах сказал, вы найдете Сону? — спросил Тома.
Он говорил медленно, словно пытаясь распутать для себя какую-то головоломку.
— Вот именно, — ответил Андре, — и я скажу тебе сейчас кое-что, чего не говорил раньше. Вчера я увидел в лесу монахиню и подумал, что она белая. Мне показалось странным, как это белая женщина смогла выжить среди всех тех ужасов, которые здесь происходили, но тем не менее сомневаться было невозможно — кожа ее была совершенно белая, на мой взгляд, по крайней мере. — Андре посмотрел на Тома и увидев, что тот внимательно его слушает, продолжал:
— После того, что я услышал ночью, я был полностью уверен, что эта белая монахиня и есть Сона, приемная дочь моего дяди, но сегодня оказалось, что она цветная. У нее такие же темные ногти, как у меня. Кстати, я заодно вспомнил, что мне надо завтра заново подкрасить мои ногти, а то я могу попасть в очень неприятное положение.
Тома ничего не отвечал.
Он стоял все так же неподвижно, словно о чем-то размышляя, и Андре подумал, что для негра вся эта путаница была уж слишком сложной, неразрешимой загадкой.
Он снова вздохнул, затем сказал уже совсем другим тоном:
— Ладно, ничего. У нас еще есть время, чтобы так или иначе решить все проблемы. — Тома по- прежнему стоял молча, не двигаясь, и Андре, подождав немного, заметил:
— Ты не хочешь заняться обедом? По правде говоря, я уже проголодался.
— Думаю о Соне, мосье.
— Я же сказал тебе — ее нет в живых, — возразил Андре, — и единственный, кто теперь может общаться с нею, — это твой друг Дамбаллах. Так что, если сегодня ночью ты опять собираешься на собрание воду, спроси у него, где ее можно найти.
Вопреки его желанию говорить спокойно, в голосе Андре все же проскальзывали язвительные и насмешливые нотки. Негр повернулся к нему и медленно, с расстановкой так, точно кто-то диктовал ему эти слова, произнес:
— Дамбаллах найдет Сону!
Глава 5
Андре спустился по ступенькам в сад.
Легкая дымка все еще окутывала кусты и деревья, и последние звездочки мерцали в предутреннем небе.
Он так и не смог заснуть и, в конце концов отказавшись от бесполезных попыток, с первыми лучами рассвета оделся и вышел на воздух.
Всю ночь Андре то бесконечно мучился, упрекая себя за наивность и легковерие, то казнил себя за беспричинную боль в сердце — при воспоминании о том, что в жилах юной монахини, которую он чуть было не принял за Сону, течет негритянская кровь.
В конце концов, ведь она всего лишь монахиня, случайно и ненадолго появившаяся в его жизни только для того, чтобы, как он надеялся, помочь ему в его поисках.
Почему же тогда в воображении его то и дело встают ее громадные испуганные глаза, почему он не может забыть ее изящную, чуть трепещущую, как туго натянутая струна, фигурку?
И каждый раз, как только он пытался быть честным с самим собой, мысли его возвращались к одному и тому же — к ужасному, невероятному открытию, что девушка — цветная.
Нужно с этим как-то разделаться, преодолеть влияние этого проклятого климата, всей этой чертовщины с колдовством воду, всех этих духов и призраков, преследующих его с того момента, как он ступил на эту
