одно и то же, глядя на сомкнутые створки белых дверей.

Она видела трещинки пересохшей масляной краски, ровные складки марлевой занавески за остекленным верхом, зеленое пятнышко медной окиси на дверной ручке. «Почистить надо ее, песком протереть…» — мелькнуло неожиданно в голове девушки. Но казалось, — это подумала не Маша, а кто-то другой, — сама она испуганно ждала, что ручка повернется и Горбунова понесут обратно.

Когда истекло время, достаточное для того, чтобы операция началась, Машу охватил новый страх. Ибо до этого часа она не могла не верить в какое-то счастливое изменение обстоятельств, — приезд Юрьева оправдал ее ожидания. Но если и теперь, именно теперь, не последует чуда, на что еще можно было надеяться? Из-за дверей не доносилось никакого шума, и эта тишина была такой, что девушке хотелось зажать уши. Не в силах больше прислушиваться, она начала ходить по коридору. В глубине его виднелись люди, — раненые сидели и лежали вдоль стен, сновали санитары в халатах.

«Куда это Аня так торопится?» — удивилась девушка, завидев Маневич, бежавшую к выходу, но сейчас же забыла о ней.

Маша в равной степени желала, чтобы операция скорее кончилась либо чтобы она продолжалась вечно, если не может кончиться хорошо. Вдруг девушка услышала стон — негромкий, короткий, он прозвучал из операционной… Задохнувшись, Маша ждала его повторения, но только частые толчки ее сердца раздавались в непроницаемой тишине.

«Больно ему, опять больно…» — думала Маша, испытывая новое для нее чувство такого сострадания, когда хочется, чтобы чужие мучения стали собственной болью.

Как ни была она внимательна и жалостлива до сих пор, она не переставала, подобно всем здоровым людям, инстинктивно радоваться своим преимуществам перед, теми, за кем ухаживала. Сейчас она как бы тяготилась собственным здоровьем.

«Пусть бы лучше со мной так было, а не с ним…» — молила Маша, для которой страдания другого человека впервые были горше своих.

Внезапно двери операционной раскрылись, и оттуда вышел кто-то в белой повязке. Маша подбежала к нему. Человек — он на полторы головы был выше Рыжовой — снял маску, и девушка узнала одного из санитаров. Круглое, с белесыми ресницами лицо его было таким же белым, как халат.

— Ну?.. — тихо спросила Маша.

Санитар посмотрел на девушку, мигнув подслеповатыми как будто глазами.

— Сомлел я, понимаешь, — виновато проговорил он. — Чуть лампу не бросил…

— Что там? — спросила Маша.

— С ночи я стоял и все утро… — оправдываясь, сказал санитар. — Мне говорят: «Уходи, а то упадешь…» — Он раскрыл свои жесткие, желтоватые ладони и оглядел их. — Как пьяный я сделался… Вот поди ж ты!..

Неловко мотнув головой, он медленно пошел вдоль стены. Маша догнала его и тронула за рукав.

— Что там? — повторила она.

— Все одно… — подумав, ответил санитар. — Да ты что? — спохватился он. — Не видела, как режут?

Маша слегка отстранилась, и он двинулся дальше.

Операция длилась уже больше часа. Маша несколько раз возвращалась к себе в палату и снова торопливо уходила… Теперь она сидела в углу, обхватив крепко колени; наискосок от нее в четырех-пяти шагах белели закрытые двери. К ним по деревянному полу тянулись мокрые следы… Девушка пристально рассматривала их, даже принималась считать. Но отпечатки ног терялись в дымной глубине коридора, сливаясь по мере удаления в тусклые пятна слякоти. Маша чувствовала себя так, словно ежесекундно ожидала удара, нападения, выстрела. Это ощущение подстерегающей ее опасности стало в конце концов непереносимым. Поэтому, увидев около себя Аню Маневич, Маша обхватила подругу и прижалась к ней, ища защиты.

— М-мусенька, Муся, — заикаясь, проговорила Аня, поглаживая плечо Рыжовой. — Еще не к- кончили? — спросила она.

— Нет.

Черные крылья бровей на лице Ани озабоченно сдвинулись.

— М-максимову привезли только что, — сказала она.

— Какую Максимову? — прошептала Маша.

— Дусю… Ты же знаешь… С н-нами вместе жила. В голову ее ранило… Н-никого не узнает.

— Как ранило? — все еще не понимала Рыжова.

— С-самолет обстрелял…

— Что же это? — устало спросила Маша. Она откинулась к стене, глаза ее стали рассеянными. — Не могу… Не могу я… — вскрикнула вдруг она и заколотила стиснутыми кулачками по плечам подруги.

— Ой! Что ты? — испугалась та.

— Не могу… — повторяла Маша, охваченная непомерным гневом, взывая к справедливости и возмездию.

Жестокость врагов, повинных в ее горе, в страданиях ее друзей, в бедствиях ее родины, потрясала девушку, заставляя протестовать и сопротивляться…

— Сто лет помнить… сто лет… — кричала Маша.

— Что с тобой? Тише! — Аня пыталась схватить подругу за руки и тоже вскрикивала от страха за нее.

— …как люди наши мучаются! — проговорила Маша невнятно, на иссякшем дыхании.

Белые двери неожиданно распахнулись, и в коридор вышли два врача, краснолицые и потные.

— Курите… — предложил молодой черноволосый хирург, протягивая другому кожаный портсигар.

— Вы понимаете, что он сделал? — спросил второй врач, плотный, с выпуклой грудью, беря папиросу.

— Да… Вот вам операция на сосудах, — медленно проговорил первый. — Но какая техника! — Словно порицая ее, он покачал головой. — Огня у вас нету?

Оглянувшись, у кого бы прикурить, он заметил Рыжову. Девушка стояла в углу и внимательно, сурово смотрела на хирурга. Маневич держала Машу за руку.

— Будет жить ваш Горбунов, — весело сказал врач.

Маша открыла рот, но ничего не произнесла.

— Говорю вам — будет жить теперь… — повторил он, громко.

— Будет жить… — произнесла Маша, с усилием двигая непослушными губами.

Ей сразу стало тепло и тесно в ее ватнике, в халате…

Близился вечер, когда Горбунов пришел в сознание. Оранжевые квадраты солнца, бившего в окно, лежали на одеяле, на дощатом полу. За плохо промытыми стеклами было видно чистое, пожелтевшее небо.

Рыжова спала, сидя на табурете у столика, положив голову на протянутую руку. Косынка сползла у девушки на ухо, открыв стриженые светлые вихры; белый уголок платочка слегка шевелился от, ее неслышного дыхания. Горбунов давно уже смотрел на Машу… Очнувшись, он в первую же минуту вспомнил о ней, и его охватило нетерпеливое предвкушение радости. Это было похоже на то, как он просыпался некогда в день своего рождения, счастливый сознанием наступившего праздника. Горбунов действительно сейчас же нашел Машу в комнате, но как будто не сразу ее узнал. Его поразили мальчишеские волосы, тонкая рука с огрубевшими, недлинными пальцами, сапоги, казавшиеся на девушке исполинскими, бледная, едва окрашенная солнцем щека. Маша не показалась теперь Горбунову красивой, и небывалая раньше участливая нежность охватила его. Как ни был сейчас слаб старший лейтенант, он чувствовал себя самим собой, то есть двадцатидвухлетним мужчиной, воином, офицером Красной Армии, — поэтому горькая, хотя и мужественная усталость девушки, любимой им, пронзила его сердце. Огорченный, подавленный смутным сознанием своей вины перед Машей, которую он не уберег от лишений, он почти со страхом ждал ее пробуждений.

Комнатка, где он теперь находился, была невелика. Кроме его носилок, в ней поместились еще двое других; одни виднелись из-за простыни, протянутой наподобие занавески, — на них лежал кто-то с забинтованной головой; вторые носилки, рядом с Горбуновым, оставались пока пустыми.

Вы читаете Ночь полководца
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×