Мау-Мау в Кении). Слово там дают обычно собственным ветеранам-карателям – которым место не перед телекамерой, а в тюремной камере на нарах. За их преступления, выражаясь британским же лексиконом, «перед человечеством». Из речи же остальных вырезается все, что имперские уши не хотят слышать…
Зато Вторая Мировая война по британскому телевидению идет буквально каждый день – а не только перед Днем Победы, как было у нас в СССР. С дифирамбами, естественно, самим себе, любимым… Но это уже была слишком глубокая тема для Саймона. Над такими вещами он не задумывался. Он носил серьгу в одном ухе, в свободное время играл на бас-гитаре в рок-группе и гордился тем, что его считали «менеджером-неформалом». Мама его была родом из Северной Ирландии – откуда уехала в Англию по нерассказанным им нам причинам, – и сам он туда ехать, судя по всему, боялся. А папа был из англичан, обосновавшихся в Уэльсе. Из тех, которые требовательно и возмущенно говорят совершенно незнакомым их валлийцам, беседующим друг с другом за соседним столом в пабе: «Говорите по-английски!»…
Что касается Мелины, то она была родом из бывшей ГДР. От своих западных ровесников она ничем не отличалась, кроме этих самых своих фантазий да более ответственного отношения к работе: она еще ни разу ни одному клиенту не обещала чего-то, чего делать не собиралась, как это частенько делают в Ирландии. Она безумно обожала сериал «Друзья», при виде которого я обычно сразу выключаю телевизор – так меня тошнит от фальшивой его веселости с наложенным смехом и от глупости его героев, – и ежедневно пыталась нам рассказать, кто там с кем опять переспал, несмотря на то, что большинство этот сериал тоже смотрело, а меньшинство, которое не смотрело, значит, и не желало об этом знать. Я не перебивала ее, просто думала в это время о своем.
Фантазии заносили Мелину далеко – то у нее был папа-араб, но мама не захотела жить в гареме, то они «голодали в ГДР», и им «приходилось воровать с колхозного поля картошку» (я была в ГДР в 1989 году, когда, как она уверяет, и происходила «картофельная сага», – и хорошо помню полные, по нашим советским понятиям, берлинские магазины!). Так что когда Мелина, глядя на нас своими большими, честными глазами, начала вспоминать, как они с мамой «боялись, что за это их расстреляют», я не выдержала и фыркнула. Но ведь другие в офисе этому верили!
Кто? Ну, например, Марк. Он верил всему, что читал в бульварных газетах – и тоже очень любил зачитывать их нам громко, вслух, как будто все мы были неграмотными. Голова у него в буквальном смысле была в несколько раз меньше его огромного зада, из-за чего он напоминал мне диплодока. Он верил и в «оружие массового поражения», и в «советскую империю зла», и, наверное, в инопланетян….
– Русские опять продали ракеты Ирану!,- громогласно сообщал он из-за своего стола, поглощая жирный гамбургер во время ланча. – А еще в Британии – 400.000 нелегальных иностранцев! Живут за наш счет, понимаешь, гады!
В нашем офисе «иностранцев» было всего двое – я и Мелина. И нелегальными мы вовсе не были. Не говоря уже о том, что мы вовсе не жили за его счет. Но он неизменно при этом поглядывал на нас.
Был у нас в офисе и еще один «человек-гора» (по своим физическим размерам) – Мартин. Высокий, толстый, с маленькими глазками. Когда мы, новое пополнение в фирме, впервые вошли в офис, Мартин сразу начал знакомиться со всеми девушками. Всем им он задавал стандартный набор вопросов, принятых в такой ситуации: в каком университете Вы учились, какие у Вас планы на будущее? Когда же очередь дошла до меня, он спросил меня вовсе не насчет законченных мною университетов – хотя как раз тут-то мне было бы что ему рассказать.
– А ты, конечно, здесь замужем? – спросил он.
– Нет, я в разводе в Голландии! – ответила я, ему в тон. Он смешался, как сбитый с заданной программы робот, и больше уже не знал, что спросить…
Мартин был странный тип. На словах он говорил все, как полагается. Ничего «политически некорректного». Но проглядывало в нем что-то такое болезненное, почти патологическое. Например, когда он описывал мне, – и не я подняла эту тему!- что теперь, когда нет паритета, может Америка сделать с Россией. При этом он якобы Америке вовсе не симпатизировал и даже подчеркивал, что его любимый художник – Кандинский. Но проскальзывала в его словах какая-то животная радость прячущегося в кустах импотента, наблюдающего за изнасилованием. Сам не может, а слюнки пускает от наслаждения. Хотя ему лично от этого ничего не перепадет. Просто есть такой тип – слабых, которые чувствуют себя сильными, подтявкивая из-за чужой спины… Для их оргазма достаточно наблюдать, как насилуют другие.
Он свободно разговаривал по-немецки (несколько лет проработал в Германии на заводе для языковой практики) и немного понимал поэтому голландский, но о Голландии отзывался критически. «Развратники они там все!» В нем говорило – во всяком случае, публично – католическое воспитание его строгих родителей, но как же хохотала Мелина, когда в его отсуствие она искала необходимый нам для работы документ на его столе, а наткнулась на кассету с голландской порнухой!
– Смотри, смотри, наш праведник-то, ха-ха-ха! А ты знаешь, что он говорил вчера Марку в коридоре?
– Ну что?- спросила я без особого интереса.
– Что у него дома под постелью есть тайник, в котором он прячет от родителей такие вот штучки. И что на одной из них был турок с таким огромным… А не «голубой» ли наш Мартин?
– Может быть, только он сам об этом не знает и будет из последних сил себе это отрицать, чтобы не расстроить родителей. Они у него знаешь какие!- вмешалась наша ирландская коллега Виктория.
– Какие?
– Ну, как-то раз он поехал отдыхать с девушкой, так родители настояли, чтобы он и она жили в гостинице в разных комнатах…
– Мартин? С девушкой? Не верю!- воскликнула Мелина. – Он даже в отношении своего брате-доктора уверен, что все девушки охотятся за ним только ради денег, но его брат, по его словам, «не такой дурак». А ваш Мартин – я не удивлюсь, если он еще никогда…
Тут вошел Мартин, и она оборвала себя на полуслове.
К слову говоря, судя по всему, он Мелине нравился. Судя по всему, нравилась и она ему. Частенько он заговаривал с ней по-немецки, говорил ей немецкие комплименты, а один раз даже подарил букет роз. Правда, с тех пор, как она начала рассказывать нам о своем папе-арабе, мне показалось, что Мартин смотрел на нее как-то по-другому… В офисе у нас была уборщица-африканка, приходящая обычно в последние полчаса нашего рабочего дня. Я заметила, что когда она протирает стол Мартина, он весь сьеживается в своем кресле, словно боится ее.
– Чего это он? – спросила я как-то Викторию.
– Ну, ты понимаешь, он серьезно уверен, что у всех африканцев СПИД, вот и боится заразиться…
– Серьезно уверен???
– Да, он так считает, что все мужчины-африканцы – торговцы наркотиками, а женщины- проститутки, потому что чем. им еще заниматься…
– Это откуда же у него, интересно, такие взгляды? Они что, многих чернокожих знает лично?
– Да нет, просто нас в Ирландии так воспитывали, мы всегда в школах собирали через церковь деньги «для бедных черных младенцев» в далекой Африке, а теперь, когда «черные младенцы» оказываются тут, среди нас, то не всем это нравится, и…
– А для бедных русских вы там ничего в вашей церкви не собирали, а?
– Нет, что ты, русские – это коммунисты, а коммунисты, как нас учил наш священник, – это дьяволы во плоти, и я так рада, что вы теперь свободны…
Я молча отошла от нее. Да, у нас об ирландцах все-таки знают немного больше. По крайней мере, те, кто этим интересуется, мог найти для себя достаточно информации. Как нашла ее в свои школьные годы для себя об Африке я. У нас был даже парень, больной церебральным параличом, который свободно говорил по-ирландски и прекрасно пел ирландские песни! Здесь бы его просто зататарили с детства в какой-нибудь приют, названный именем того или иного святого – и всего делов… Да чего тут за примером далеко ходить, – ведь вот они, «цивилизованные», вживую, рядом со мной! «Зиг хайль, Мелина!», «задницы по стульям», « а ты, конечно, здесь замужем?»…
…Честно говоря, в то, что НАТО действительно начнет бомбить Югославию, я не верила до последнего дня. Не знаю, почему. Просто отказывалась поверить, что они уже до такой степени распоясались и считают себя совершенно безнаказанными – хотя если размышлять логически, все к тому шло.
Когда в Югославии шла гражданская война, я не очень следила за ее событиями – в моей собственной
