кто он вообще такой? Какой-то завхоз, а не ученый! Что я им сделала плохого, что он так со мной разговаривает? Какое преступление совершила? Я ни с кем никогда сама не брала такой тон и никому не позволила бы на меня так повышать голос. Во-первых, мне совершенно точно сказали, что занятия будут с 1 ноября. Во-вторых, мне опять напомнили, что я – «второсортный человек», не такая, как та фифа из спецдома, только из-за того, откуда я родом. Попробовал бы он на нее крикнуть! В -третьих, вот, значит, как… Элеонора Алексеевна уже даже решила за меня, за кого я выйду замуж… А что будет через 3 года, когда я эту аспирантуру закончу? Она будет мне срочно подыскивать мужа, чтобы я смогла остаться в Москве?…Почему я должна зависеть от этого?
Мечта оказалась облита помоями.
А память услужливо подсовывала воспоминания о голландцах – вежливых, интеллигентных, внимательных, предупредительных… Да там никогда бы не стали со мной в таком тоне разговаривать!
Пока я приходила в себя от этого визита, в Москву приехал Квеку. Он все еще не уехал в Гану и сейчас приехал за британской визой в посольство. О каких- либо планах в отношении нашего общего будущего он опять-таки говорил весьма расплывчато. А потом вдруг бросил:
– Я думаю, если ты поедешь в Европу, тебе там будет лучше!
Я оторопела от обиды. Еще один доброжелатель, который лучше меня знает, что мне надо! Значит, он думает, что я такая неженка, что я в Африке не выживу? Или что я ищу в жизни, как он, барахла, которое можно будет перепродать?
И тут же разозлилась до невозможности. Ах, в Европу? Ну так ладно, поедем в Европу!
Он намекал, конечно, что с ним.
Только уж как-нибудь без тебя, родной. Я и сама это смогу, если надо.
Глупо, ужасно глупо, что одна фраза какого-то африканского спекулянта так решила мою судьбу. Конечно, решила ее я сама, глупо отпираться, но если бы он не сказал мне тогда этого…. Я часто думаю, а что бы было тогда. И смогла бы ли я жить в современной Москве, которая хуже всякой Африки – своей безнадежной холодостью? Это уже совсем не та Москва, в которой я училась…
Смогла бы ли я писать научные статьи об Африке с немарксистских позиций? Ведь сегодня вчерашние исследователи того, как популярен в Африке марсизм-ленинизм, так же рьяно доказывают, как он там непопулярен…. Смогла бы ли я начать писать о «красном терроре» Менгисту вместо выдающихся успехов начатой им кампании по ликвидации неграмотности, о которой теперь все эти африканисты стыдливо помалкивают? И нужна бы была мне такая работа, которая потребовала бы от меня стать перевертышем? …
На Москве свет клином не сошелся, говорила я себе, вспоминая, как летом, еще до поступления в аспирантуру, встретила у себя в городе на базаре одну свою бывшую одноклассницу – ту самую, у которой была кличка «Профессор». Она закончила наш местный пединститут и собиралась начать работать в школе учительницей физики. Узнав, что меня распределили в родной город, она ехидно сказала:
– Что ж, в Москве тебя не могли оставить? – с таким видом, словно это был мой полный провал в жизни.
Я вспылила. Сами-то – никто из них даже не осмелился в свое время в московский вуз поступать!
– А разве мало в мире хороших городов, кроме Москвы?
И сейчас именно эта мысль приходила мне в голову все чаще.
Не буду описывать все перипетии получения голландской визы на 3 месяца, того, каких усилий нам стоило купить билет (потому что тогда резко вдруг поменяли обменный курс денег для наших граждан, выезжающих за границу), того, как расстроился Мамаду, которого я посвятила в свои планы… Ему предстояло в этом году написать реферат по истории КПСС, от которого зависел результат всей его стажировки, а как он мог это сделать, если он по-прежнему едва говорил по-русски? Я пообещала ему, что не уеду, пока не напишу ему этот реферат.
Так я и сделала, и к концу ноября все, включая реферат, было готово… Я никого не стала предупреждать в институте, потому что сама не была уверена, что будет дальше.
– Мам, – сказала я дома, – Если у меня получится, я останусь там работать. В конце концов, у меня там есть друзья, я не просто в неизвестность еду. А если не получится, то вернусь. Тогда что-нибудь придумаю, чтобы уладить здесь неприятности, если они у меня будут.
Мама только всплеснула руками, но она знала, что характер у меня твердый, и если я что решила, то иду к своей цели, как танк…
– Только не рискуй ничем, не надо!- сказала она. – А что я скажу Володе Зелинскому на зимнем чемпионате?
Это было мое больное место,и она это знала!
– Может, я еще вернусь до того времени! – сказала ей я.
…Но была и еще одна, главная причина того, почему я решилась на все это – причина, в которой я никому не сознавалась, боясь, что меня засмеют. Я думала, что мне просто не поверят, но…
…Я не могла как следует выразить словами свое тогдашнее состояние, но на душе была смесь боли от растущего сознания собственной ненужности и тревоги от сознания каких-то все еще неведомых, но совершенно очевидно сгущавшихся над страной туч.
Дело было не только в том, что «скрипач не нужен ». Я кожей чувствовала то, чего не видела еще моя мама: что грядет катастрофа. Такая, после которой осуществление моей мечты потеряет всякий смысл. Я не знала, какой именно она будет, не знала, с какой стороны ее ожидать, но в том, что она скоро грянет, я почти не сомневалась.
Конечно, было малодушием бросать страну в такое время. Все мы знаем поговорку о том,
кто именно бежит в первую очередь с тонущего корабля. Оправдываться в данном случае бессмысленно. Единственное, что можно – это попытаться объяснить, почему так произошло.
Я не видела, на кого можно было опереться и к кому примкнуть, чтобы эту катастрофу предотвратить. Голос Нины Андреевой, которая не может поступиться своими принципами, утонул в воплях бесчисленных «маленьких рейганов», которым вообще нечем было поступаться, потому что никаких принципов у них никогда и не было. Им были предоставлены все трибуны, и казалось, что других людей, кроме них, в стране больше не осталось. Хотя конечно же, это было не так. Просто рыба усиленно тухла с головы.
Я попыталась внушить себе, что мне безразлично, что будет. Что на моем веку у нас в стране уже давно не было революционеров, и что именно поэтому я так надеялась встретить их среди африканцев. Что страна, в которой люди настолько обезумели, что допускают такое с ней сотворить, что разворачивалось на моих глазах с нашей, заслуживает всего, что бы с ней ни случилось. Но все это было неправдой, все это были лишь отговорки для успокоения собственной совести.
«Хабиба же говорила мне, что для того, чтобы человек стал революционером, надо послать его учиться на Запад. Раз мне не встретились революционеры среди африканцев у нас, наверно, встретятся там!» – подумала я.
Я могла бы насочинять с три короба что-нибудь героическое, как это делают тысячи отечественных «сказочников», ищущих на Западе политического убежища, хотя на самом деле к политике они не имеют ни малейшего отношения. Но я не собираюсь этого делать. Я могла бы сказать, что не я одна чувствовала себя так в те дни (например, Никита Арнольдович тоже!), но и это не оправдание.
Я совершила малодушный, трусливый поступок, бежав от проблем своей страны – и я в этом признаюсь и винюсь. Mea culpa!
«Ну, словом, до того царевну довели, што она скидыват с пальца кольцо, бросила на пол, и говорит: «Не доставайся, собака, ни тебе ни мне!» – так и я, оставила обе аспирантуры и морозным ноябрьским вечером села в поезд и покинула Москву….
…В последний мой день в Советском Союзе шел густой снег – как бы для того, чтобы я запомнила наши зимы. Уезжала я на поезде – самолет уже тогда стал мне не по карману.
– Это даже интереснее, через пол-Европы ехать!- сказала мама.
В Берлине (ГДР) мне надо было пересаживаться на другой поезд, на другом вокзале, который находился в Западном Берлине. По-немецки я не говорила. Но у меня был в «нашем» Берлине- угадали! – друг по переписке Детлеф, который вызвался меня до того поезда проводить (восточным немцам как раз только- только разрешили посещать Западный Берлин).
До Белорусского вокзала мама провожала меня вместе с Мамаду. Все трое мы крепились. До отъезда
