молодым секретаршам!), и даже промолвила как-то что-то о злобном капитализме.
Положение безработной радикализовало нашу Аню, она начала задумываться над жизнью и даже роптать на неё , но ненадолго. Как толькоАня нашла новую работу (ну не могла же такая староэлитная, ещё советского периода семья, не иметь совсем никаких связей!), от её радикализма сразу же не осталось и следа, а сама она вернулась на круги своя: любимое хобби, вышивание, книги, беседы с интеллигентными подругами…
Я поразилась тому, насколько детально, только в российском варианте, она повторила процесс развития моего американского друга по переписке Марка из Вашингтона, который в своих письмах страдал обычным американским бравадо, строил из себя ‘крутого”, рассказывал о том, сколько он будет “зашибать”, став адвокатом, и каким он будет успешным, – и стал обычным, простым, ранимым, открытым человеком в своих письмах только на тот период, когда оказался в рядах безработных. Вот когда я услышала от него и все, что он думает о своем правительстве, и об американском образе жизни, и о куpсе Америки на международной арене! А потом Марк вдруг притих: сразу, так только ему дали возможность поступить на службу этого самого государства, пополнив ряды чиновников…
Но разве только те, кому болеe или менее неплохо живется, страдают в нашей сегодняшней России “синдромом привыкания”?
“Собачья у нас жизнь, совсем собачья, ‘- пишет мне с горечью другая наша с Аней общая институтская подруга, уже известная вам Лида. Сама она успела в последние годы советской власти осесть в Питере, дослужилась до высокого чинa в милиции. Мама и брат остались дома, на Украине. Папа умер. Бросить мужа – неработающего алкоголика и наркомана – нельзя: будет негде жить. Весь год Лида живет впроголодь, отсылая любые сэкономленные деньги не имеющим работы маме и брату. Весь год пытается накопить деньги на поездку домой. Иногда это удается, иногда – нет, и тогда они не видятся с мамой до следующего года….
Помните, как в советское время мы ездили вместе на Черное море: я, Лида, её родители и её брат? Две недели жили “как у Христа за пазухой’, безо всяких забот. На Черное море эта семья ездила каждый год. Сегодня ее маме не всегда хватает на хлеб…
И что же вы думаете, Лида жаждет общественных перемен?
Она жаждет дожить до конца недели… до отпуска… до конца года… не свалиться, не заболеть, не остаться на улице…. не сорваться в плане нервов…
Ведь самое страшное – это присесть на секундочку и задуматься о том, что такая жизнь ведет в тупик. Что бандитов на улицах не станет меньше. Что страх за завтрашний день будет только расти. Что все меньше и меньше будет оставаться всего бесплатного, всего доступного каждому гражданину. Что наши девочки подpастают, чтобы пополнить российские и западные бордели. Что они уже даже не дают по мордасам, а почти гордятся, когда их на улице щиплют за попку или за коленку, особенно какой-нибудь хозяин шикарной иномарки. О том, что в нас практически истребили чувство собственного достоинства. О том, что наших мальчикoв ждут все новые и новые Чечни. Что такой же жизнью, если ничего не сделать, придется жить и её нерожденным ещё пока детям. Лучше уж помечтать перед сном, что этим будущим детям в жизни встратится принц или принцесса, которые увезут их на своей яхте на Лазурный берег или на Багамы, – и после этого станут они “жить- поживать и добра наживать.” И о ней тоже не забудут…
…Я давно уже пытаюсь понять, как может наш человек, выросший в нашем, советском обществе, которому есть с чем сравнивать, в отличие от западного, вот так легко привыкнуть ко всем этим мерзостям нашего сегодняшнего бытия. Если я – не могу, даже после почти 15 лет, проведенных в его “более цивилизованной” форме (это где хотя бы не умираешь c голоду), принять эту мерзость и гнусность как должное.
Потому что я всегда помню другую жизнь. Не роскошно-животно-тупую, но полную того, чего нет и не может быть у сегодняшних молодых людей ни на Западе, ни у нас: духовного и интеллектуального развития, уважения к другим людям, цели в жизни – не для себя, а для того, чтобы приносить пользу другим и чувствовать себя от этого человеком, – любимого дела, а не желания быть готовым на любое унижение ради “баксов”, ощущения того, что перед тобой открыты в жизни все пути, что тебе не надо бояться будущего, ни своего, ни за своих детей ; того самого чувства собственного достоинства, которое так стремятся истребить в нас не имеющие его сами и подсознательно поэтому нам завидующие новорусские недочеловеки…
Так как же можно привыкнуть к мерзости и не желать страстно, всеми силами души, расправиться с ней? Как можно с ней смириться? Это по-прежнему остается для меня загадкой.
Я пыталась заставитьсебя это сделать. Пыталась “жить как все”, думать только о сегодняшнем дне, о том, что приготовить на обед.
Но перед глазами у меня стоят таджикские ребятишки, попрошайничающие на улице вместо школы. Русские старушки в Грозном, прячущиеся в подвалах от батарейного огня собственных внуков. Старички, распродающиe свои боевые ордена, чтобы не умереть c голоду. И – здоровые тупые верзилы с килограммовыми цепями на шее, которые считают оказанной тебе честью, когда они хватают тебя за коленки. Которые навязывают нам свою тюремно-бандитскую слюнявую сентиментальщину на жаргоне по радио и телевидению (в подлинно свободном обществе кто платит, тот и заказывает музыку). И – стоящие за их спинами толстобрюхенькие бывшие комсомольские работнички – ныне “уважаемые бизнесмены”, торгующие всем, что плохо лежит , тем, что не было сделано их руками, торгующие нашими людьми, готовые родную мать продать за подходящую цену (“только кому она нужна, старуха?”) . Они оправдали возложенное на них доверие тех “цивилизаторов”, которые когда-то подосовывали им джинсы и жвачку , – так же, как подсовывали спиртное африканскому вождю Таманго, герою новеллы Проспера Мериме, продавшему под пьяную лавочку не только половину племени, но и любимую жену, а затем и самому захваченному ими в плен и проданному… Они, конечно, считают себя умнее, чем. “какие-то там чернож*… “, – но закончат так же, как Таманго. В затерявшейся посреди океана лодке, которой они не смогут управлять….
… Когда-то, в конце 80-х, я увидела фильм Аллы Суриковой “Человек с бульвара Капуцинов”, – последнюю роль в кино гениального Андрея Миронова. Я была уверена, что показанное там было лишь гротескной карикатурой: не может быть такого, чтобы под одним только влиянием дурацких фильмов, показанных им конкурентом доброго и благородного героя Миронова, целое население небольшого городка до такой степени резко, на глазах, отупело и одичало, начав полностью имитировать поведение, увиденное на экране.
Но увы и ах-, – гротеск оказался настолько близок к действительности, что иной раз волосы становятся дыбом: как могли такие пустые, такие жестокие, такие равнодушные дети вырасти у таких в основной своей части бывших людьми родителей? Неужели превратить людей в обезьян так просто- и возможно всего за какие-то 10-15 лет?
Общество наше сегодня “нивелируется” вниз: если раньше нас стремились развивать, тянули к развитию за уши даже тех, кому оно трудно давалось, и добивались при этом значительных результатов (правда, не всегда к удовольствию развиваемых: помните некоторых героев ‘Большой перемены или верзилу Федю из “Oперации “ы” ? ) “Надо, Федя, надо! “- горестно вздыхал Шурик, вытягивая по нему розгами. И Федя, – что бы там ни творилось у него внутри, – по крайней мере, после этого не мешал жить и работать другим людям. А сегодня такие вот распоясавшиеся Феди не дают жить нам всем!
Нас пытаются заставить опустить наш интеллектуальный, моральный и дуxовный уровень до них, до этих Федь. Нас упорно тянут за уши, но уже вниз. Мириaды “Федь, засевших в наших СМИ, выставляют себя “экспертами” по различным областям, хотя у них даже с правописанием не все в порядке.
Аня пытается этого не замечать. Думает, что закрывшись в 4 стенах, можно продолжать жить воображаемой нормальной жизнью. Лида ничего не пытается – кроме того, чтобы выжить. Ей некогда думать обо всем этом. И страшно, – даже если бы и было время. …
И идет, идет привыкание к тому, с чем. мириться и что терпеть нельзя. Превращение нас и наших детей в полурабов-полуобезьян, готовых за миску похлебки совершить прилюдно половой акт. Да еще и гордиться содеянным; как же, ведь заработали на миску похлебки!…
Воспоминания, воспоминания…
….- А сейчас, ребята, ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос: как вы думаете, почему египтяне так легко продавали иностранцам найденные в гробницах фараонов исторические ценности? Не знаете?- и наш
