пенсией с моей мамой- такая уж щедрая, бескорыстная была у нее натура:
– Мне хватит! Куда мне… на похороны я себе уже отложила. А так кашки поем, чаю попью… Этого мне больше, чем достаточно.
Все это было похоже на кошмарный сон.
Можете вы себе представить, что я должна была чувствовать, зная все это, когда жизнерадостные голландцы хлопали меня по плечу, поздравляя с «избавлением от ужасов коммунизма» и бурно приветствуя, как и весь Запад, расстрел распоясавшимся Ельциным законного парламента страны. CNN вела прямой репортаж с этого расстрела, захлебываясь от восторга. Вот вам и вся демократия!
Правда, это еще будет впереди. Многие наши дурачки тогда тоже еще ездили в Москве на троллейбусе к Белому дому – «войну посмотреть». Даже моего перуанского друга Педро угораздило попасть в их ряды.
Могу сказать одно – именно с тех дней мое отвращение к окружавшим меня жизнерадостным пьющим кофе болванчикам стало почти патологическим…
– Не могу сказать, что мне чего-то не хватает,
У меня никакого понятия о том, каков на вкус голод…
Если я не хочу готовить, то иду на базар и покупаю жареную рыбу,
Если я не хочу работать завтра, я отложу работу на послезавтра,
А если цвета моего дома раздражают меня,
То я сегодня же попрошу своего соседа для меня его перекрасить, – жизнерадостно надрывается глупый голландский певец Рене Фрогер. -
–
– Я не могу сказать, что мне чего-то не хватает.
У меня никакого понятия о том, что такое нехватка любви,
Сегодня я купил себе третий видеомагнитофон,
Теперь я не пропущу ни одной программы!
Ну, о чем. с такими говорить большинству человечества?
Они даже не знают, что такое любовь. Её они всерьез измеряют количеством симулированных с помощью медицинских препаратов оргазмов.
Возмущение усиливалось тем, что Сонни не позволял мне говорить им прямо, что я о них думаю: это в «цивилизованном обществе», аплодировавшем, к слову, горбачевской гласности, не было принято.
А что принято? Радоваться чужому несчастью?
И на этих людей академик Сахаров надеялся как на полубогов?
«В этом отношении я верю в Западного человека, в его ум, устремленный к великим целям, его благие намерения и его решительность'
Я не хочу быть частью такого “цивилизованного” с ярко-выраженными признаками олигофрении человечества. Я не хочу быть частью тех, кто самовольно именует себя “всем мировым сообществом”. Мне противны мелкие желудочные радости Рене, воплощение в жизнь которых требует с каждым годом все больше и больше крови “небелых мира сего».
Чем больше мне докучали «устремленные к великим целям» (не пропустить очередную распродажу!), тем сильнее мне хотелось поскорее уехать с Сонни на Кюрасао, где люди хотя бы знают подлинную цену жизни.
Но чем чаще я вслух об этом мечтала, тем мрачнее он становился, пока наконец не сказал мне, что не хочет возвращаться домой по окончании учебы.
– Почему же ты мне этого сразу не сказал? – только и вымолвила я оторопело,- И чем тебе так не нравится дома? Ведь работу ты там себе наверняка найдешь…
– Ты не понимаешь, что такое жить, когда вокруг тебя все время вся твоя родня, и всем чего-то надо!- взорвался он, – Я не хочу никому быть ничем обязанным. Я хочу быть свободным.
Я попыталась себе представить, что же такого ужасного в том, что твои родственники живут поблизости и просят тебя чем-нибудь им помочь – но так и не смогла. Да я была бы только рада этому!
Я почувствовала себя глубоко обманутой. Ну, а что же дальше? Неужели жить здесь всю жизнь? Почему бы не попытать счастья хотя бы где-нибудь еще? Ведь мы оба молоды, здоровы, с образованием… И вот тогда-то я и услышала впервые то, что потом буду слышать по нескольку раз в день:
– Тебя сюда никто не звал! Сама приехала, вот и терпи теперь.
Это было началом конца.
Той осенью меня впервые в жизни охватила глубокая депрессия. Раньше я думала, что депрессия – это просто красивый синоним русского понятия «хандра». Что люди просто «напускают» ее на себя. И потому совершенно не знала, что мне делать с этим ощущением мучительной тоски, охватившем все мое существо. Я даже не пошла с ним к врачу. А тем временем мне становилось все тяжелее и тяжелее.
По утрам не хотелось вставать. Жизнь казалась блеклой и лишенной смысла. При виде осенних листьев хотелось плакать – потому что ты знала, что снега за ними не последует…
Я выходила из дома, чтобы поехать на занятия, садилась на поезд – и проезжала свою станцию, ехала до конечной и возвращалась обратно. Зачем я все это делаю, зачем учусь, какой во всем этом смысл?…
Ни одна из моих голландских однокурсниц не знала о моем состоянии души: мне же уже дали понять, что проблемами здесь с людьми делиться не принято. И от этого становилось еще в сто раз тяжелее.
Все разговоры с Сонни начинались одинаково и одинаково кончались. И требовали больших душевных сил. Через пару месяцев их у меня не осталось. Мне уже просто хотелось впасть в зимнюю спячку – и никогда не просыпаться.
У Сонни были свои идеи о том, что должно было меня излечить.
– Как насчет того, чтобы нам завести ребенка?
И я, с ужасом относившаяся к этой идее со времен прочтения второго тома «Войны и мира», где Толстой описывает смерть от родов маленькой княгини, сдалась. В конце концов, будет хоть с кем поговорить!
Но достаточная ли это причина для материнства?…
Спросить было не у кого. И в ноябре наконец это свершилось…
Скажу сразу, что лучше я себя не почувствовала. Хотя Сонни и стал заботливым, предупредительным и явно гордился своей предстоящей ролью.
Часто говорят о послеродовой депрессии, но что-то нигде мне не приходилось читать о дородовой. А именно она была налицо у меня. Все 9 месяцев настроение у меня было премрачнейшее. Я размышляла о смысле жизни, думала о том, насколько это безответственно – давать новую жизнь человеку в таком кошмарном мире, и с ужасом представляла себе, что ждет моего ребенка, когда он пойдет в голландскую школу, где его чуть ли не в первом классе вместо настоящих, академических знаний будут учить, как натягивать презервативы на огурцы. Помогите! Я не хочу, чтобы мой ребенок рос кааскопом неверующим!! Неверующим в людей, в человеческое благородство, в бескорыстную дружбу, в то, что возможен другой мир!
Во время беременности я еще раз увидела голландские «normen en waarden ” во всей их красе: ни один цивилизованный голландский мужчина ни разу не уступил место мне, отдувающейся под грузом своего живота, в общественном транспорте! Даже когда я была уже на 9-м месяце, и мой живот занимал пол- автобуса или трамвая. Им это просто не приходило в голову. Единственными, кто уступал мне места, были голландские женщины (видимо, по себе знающие, что такое беременность среди подобных свинтусов) и не цивилизовавшиеся еще аллохтоны. Мне и так давно уже было жалко голландских женщин – они на порядок выше и умнее своих мужчин, – а после этого опыта и подавно. Те их просто не заслуживают. Среднестатистический голландский мужчина – высокомерное чванливое существо с психологией сутенера, сильно переоценивающее свою значимость в обществе и свои интеллектуальные способности.
Незадолго до дня «Икс» я сидела в роттердамском парке у антильского прилавка на здешнем мультикультурном фестивале «Дуня». Мимо меня проходил длинный, как коломенская верста, Ханс Дейкстал (кажется, он тогда был министром внутренних дел?) и, когда ко мне прицепилась журналистка – дать ей интервью о своих впечатлениях, я чуть не искусала ее, так я себя тогда чувствовала.
Я еще раз убедилась, насколько Голландия – варварская страна, в которой все вращается вокруг денег: несмотря на то, что ты ежемесячно платила медицинскую страховку, тебя даже в роддом не могли положить
