Ну хорошо, говорила я себе, мы несчастливы вместе, и это очевидно. Очевидно, что Сонни не может начать жизнь с новой страницы и по-прежнему ненавидит меня за то, что он там себе вообразил. Что у нас нет общих интересов и взглядов. Очевидно, что не только мне, но и ему со мной плохо, и что я никогда не буду отвечать его стандартам в кулинарном искусстве. Тогда зачем мучать друг друга? Не лучше ли расстаться и остаться друзьями, чем жить с такой испепеляющей злобой на сердце? И я уходила с Лизой в свое студенческое жилище- и даже пошла один раз, не выдержав, к адвокату: узнать поподробнее о разводе. (Правда, на большее меня не хватило, и я не рассказала Сонни об этом.)
Но как только я делала попытку вырваться из сетей – причем я вовсе не намеревалась запрещать ему видеть Лизу или что-то в этом роде -, Сонни тут же охватывала паника, и он любой ценой стремился меня вернуть. Зачем – я не знаю до сих пор. Например, он каким-то чудесным манером приезжал ко мне посреди ночи в мою деревню – когда и поезда-то уже не ходили, чуть ли не на такси!- чтобы сообщить, что у него украли велосипед, пока он сидел в библиотеке, и это его так расстроило, что он просто не смог сидеть в одиночестве дома. Ему так было нужно, чтобы его пожалели! Но ведь и мне было нужно то же самое, а вот этого-то Сонни не видел и не хотел понимать…
Я однозначно не могу назвать Сонни плохим человеком: он не со зла был таким. На него давил груз – груз экономической ответcтвенности за семью, груз необходимости “быть успешным”. Он сам был жертвой расизма в обществе и свидетелем того, как был выброшен на улицу работодателем после тяжелой болезни, не достигнув пенсионного возраста, его отец. Его мать бросила его отца, когда тот стал бедным, и это был самый большой страх в его жизни: закончить её так, как случилось с его отцом. Сонни был беспощаден к себе и к окружающим: оступился? Проявил хоть малейшую слабость? Поделом тебе, если стал бездомным и попрошайничаешь на улице: надо быть сильным! То же самое относилось и к любым другим человеческим слабостям. Бесполезно было говорить с ним о том, что мы – люди, а не дикие звери, и что мы отличаемся от последних тем, что мы должны помогать слабому, вместо того, чтобы его заклевывать…
Мы просто не подходили друг к другу. Я не могла быть с ним самой собой. Он не хотел, чтобы у меня были собственные подруги (о друзьях я уж и не говорю!), вообще какой-то собственный круг общения. Постоянно говорил, что я – бесполезная, глупая; что все, чем я занимаюсь, абсолютно никому не нужно. Он брал на себя всю ответственность, решение всех проблем – но отнимал и любую возможность принимать решения.
Так жить было дальше невозможно. Надо было что-то с этим делать. Я медленно, но неудержимо тонула в этом браке – действительно совсем как книжная Лиза. «Лиза долго видела это синее прекрасное небо. Хрипя, выплевывала грязь и тянулась, тянулась к нему, тянулась и верила…. И до последнего мгновения верила, что это завтра будет и для нее …»…
За пару месяцев до того, как разразилась гроза, к нам приехала в гости моя мама. Голландия ее совершенно очаровала, голландцы – тоже, и она никак не хотела понять, что же мне здесь так не по душе. Даже то, что рядом с трамвайной остановкой напротив нашего дома был секс-шоп, с весьма откровенной витриной, ее забавляло:
– Так я хоть не ошибусь, на какой остановке выходить: как увидела в окно здоровенный ***, значит, все, приехали….
Но мне было не смешно.
– Хорошо быть туристом!- сказала ей я с обидой, – Ты вот поживи здесь сначала, научись понимать, о чем они говорят, хлебни их расизма и чванства, а потом уже будешь делать свои глубокомысленные выводы.
Точно так же мама не хотела поверить и в то, в какой тупик уже зашла к тому времени моя семейная жизнь: Сонни казался ей идеальным зятем.
– Знаешь что, Жень, ты тоже не подарок. Тебя далеко не всякий выдержит. А он парень положительный, умный, симпатичный…
Понимать она начала только когда стала свидетельницей одной из ставших уже обычными для нас сцен: я приготовила макароны, Сонни они не понравились, он начал их есть, потом бросил полную тарелку, cо всеми макаронами, мясом и соусом, с размаху на пол, я зарыдала, бросилась к бутылке с ликером (ну, это было у нас не каждый день: просто тут под руками оказалась бутылка), залпом выпила половину, Сонни выбежал, заперся в туалете и там тоже в голос зарыдал, мама перепугалась и побежала его (не меня!) успокаивать. Сонни рыдал за закрытой дверью, сидя на унитазе:
– Женя меня не любит! – хотя непонятно было, каким это образом макароны навеяли на него такую мысль. Мне тем временем стало плохо (ликер был очень крепкий), и успокоенный до определенной степени мамой Сонни ухаживал за мной после этого весь день , как за ребенком. Пока все это происходило, Лиза в соседней комнате спокойно смотрела по видео «Беляночку и Розочку»…
Посмотрев на все это, пораженная мама сказала:
– Да, ребята, у вас действительно что-то не в порядке…
И уехала через неделю спокойно к себе домой. А Сонни уговорил меня отказаться от студенческой квартирки и вернуться в наш дом насовсем.
– Все равно ты скоро кончаешь учебу! И мы теперь совсем по-другому будем жить,я обещаю… Только ты тоже должна измениться….
Действительно, я уже работала над дипломом, и квартиру эту у меня скоро отобрали бы все равно. Покоренная тем, как он бережно ухаживал за мной, когда мне было плохо, я послушала Сонни. Через 2 месяца после того, как я сдала ключи от своей квартирки, я оказалась на улице – в полном смысле слова…
А эти два месяца стали сплошным беспросветным горем. Сонни совершенно прекратил со мной разговаривать.
– Сонни, мне так одиноко… мне так плохо… – говорила я ему много раз. Пока он наконец не притащил мне с работы подержанный компьютер, не показал, как пользоваться интернетом и не сказал:
– Тебе одиноко? Не с кем поговорить? Вон, найди себе кого-нибудь по интернету и говори сколько влезет!
Это ранило меня настолько же глубоко, насколько его ранила моя реплика о том, что было бы лучше, если бы он пил и гулял. И я нашла с кем поговорить. Я начала переписываться с ирландцем по имени Бернард.
Бернард был студентом знаменитого Тринити Колледж, германского отделения. Немецкий язык был его коньком, но и голландский он знал очень даже неплохо. Мы начали с лингвистических тем. Я не рассказывала ему ничего о своей личной жизни – и потому, что нет ничего противнее, чем жаловаться незнакомому человеку, и потому, что хотелось хотя бы на то время, что я в сети, о ней забыть. А когда я сказала ему, что хотела бы переехать жить в Ирландию, Бернард всей душой поддержал это мое намерение и, как истинный патриот, начал мне свою страну нахваливать. Его письма становились постепенно все романтичнее и романтичнее. Бернард был графоман: нет, не сердцеед и не ловелас, в реальной жизни он совершенно не умел общаться с людьми, а вот к эпистолярному жанру у него был определенный талант. Он писал – и по-ирландски сам верил в собственные сочинения. Ах, как он красиво писал! Жалко, у меня ничего не осталось, чтобы вам процитировать. Мне так хотелось услышать именно все эти слова от Сонни – но на это не было ни малейшего шанса, и я была рада, что слышу (точнее, читаю) их хотя бы от кого-то. Я рыдала над его письмами! Душевный голод довел меня в тот момент до того, что я даже опустилась до чтения дамских романчиков, которые издавались сериями: по четыре романчика в месяц. Раньше я не понимала, как такую дребедень можно читать. Большинство романтических героев в этих «шедеврах» для домохозяек были ирландскими цыганами. Что еще усиливало романтический ареал вокруг Бернарда…
Последней каплей для меня стало, когда Сонни недвусмысленно дал мне понять, что хочет, чтобы я сидела дома по окончании университета. А ведь до свадьбы и речи не заходило о том, что он не даст мне работать. И я никогда не скрывала от него, что не представляю себе жизни без работы. Не для того же я училась столько лет, чтобы сидеть на кухне! Мне такое и в голову не приходило никогда. Наши советские женщины не так воспитаны, чтобы у кого-то на шее сидеть. Я представила себе, какой станет моя жизнь, когда у меня совсем не будет своих средств, даже скромной стипендии,и я засяду навсегда в четырех стенах, не имея возможности даже родных навестить – и поняла, что развода не избежать…
Мне не хотелось ссориться, не хотелось сцен, а что их не избежать, было совершенно понятно. Мне хотелось просто исчезнуть, испариться, лишь бы не участвовать в бесконечных бесплодных разборках. Но
