— Нет, не шоуменом, не брендом, я не стал. Хотя меня приглашают на телевидение, на многие шоу и я часто отказываю.
— Может быть, вы просто некий живой знак или символ, который как бы сам по себе, а вы реально совершенно другой. Телевидение о вас создало какой-то такой живой знак.
— Это не негативный образ.
— Нет-нет. Когда я вас увидел с телеэкрана, то у меня у меня сразу возникло позитивное ощущение.
— Да, да, да. Я даже такое скажу, приходили к Зюганову некоторые депутаты фракции и говорили, что, дескать, почему Шандыбин позорит фракцию, дескать, почему меня часто показывают по телевидению, а их не показывают.
— Получается, что Госдума — это своего рода театральная сцена, на которой кому-то везет и его больше снимают, кого-то меньше. Получается такой театральный рынок? Какой-нибудь главный редактор, даёт задание тележурналистам, давай теперь воткнем Шандыбина, иди и снимай. А вы всегда рады этому?
— Нет, такого никогда не было, обычно ходят и упрашивают меня. Сегодня TV показывает только партию власти.
— Я видел вас на телеэкране, как творческого, поэтического, начитанного человека. Вы много читали стихи, вы артистичны, вы оратор, а не разочаруете вы тем самым тех, кто за вас голосовал как за рабочего?
— Нет, я не всегда был рабочим и с рабочим классом всегда останусь. Вернее с трудовым народом. С ворами я никогда в ногу не пойду.
— И все-таки, у меня после этой программы сложилось впечатление, что вы человек очень интеллигентный, глубокий, а роль рабочего, вы сыграли, заполнив, в своё время нишу в Госдуме.
— Нет, я не играл рабочий класс, потому что советский рабочий класс был начитанный, он, во-первых, закончил 10 классов, техникум, а многие учились в институте.
— Вы про себя рассказываете?
— Я просто имею среднее образование, я много читал.
— Тогда вы очень умный рабочий.
— Это я про себя не могу сказать, пусть скажет народ.
— И все-таки, вы ощущаете себя сейчас в роли кого шоумена, отца…всех народов, человека-трибуна, а — ля Маяковским?
— Публичный политик всегда шоумен, но если я талантливый, если меня считают шоуменом, я соглашусь с этим.
— И всё-таки вы обладаете артистическим даром, и, именно поэтому, вы имеете успех?
— Ну, я владею каким-то артистическим даром, но у меня в общем много завистников: завистников среди своих и чужих. Некоторые меня считают врагом. Равнодушных ко мне людей нет. Я получаю сотню писем.
— А может быть вы уже давно не человек труда, а играете роль человека труда?
— Я работал на самых тяжелых работах завода и поэтому как я там мог играть.
— Когда вы уже были в думе, вы все-таки уже были представителем от человека труда, ведь вы уже не были трудящимся?
— Да, я был и защищал рабочий класс, сегодня никто не говорит о рабочем классе.
— Вот я помню, по телевизору, вы около Останкино чистили снег. Это была постановка? По разнарядке партии чистить снег перед телекамерой?
— Я часто выхожу чистить снег, помогаю дворникам. Все стали баринами, боятся выйти расчистить снегопад. Нет, чтобы самим лучше ходить. В начале рабочему человеку подам руку, спрошу, как он живет, сколько получает, каждого, я не стесняюсь и дворнику руку подам, и уборщику.
— Согласитесь со мной, что в этом есть какой-то элемент постановки. Вы подаете руку как публичный человек.
— Нет, нет, ну почему они вот. Я иду, они говорят мне «здравствуйте». Я подойду к ним поинтересуюсь. Думаешь, что говорить, понимаете как. Сказать народу, что он хочет услышать и чтобы, ответив слово, что-то изменилось в его жизни.
— Я чувствую, что вы человек довольно-таки эмоциональный, чувствительный, сочувствующий, сопереживающий.
-. Вижу, когда идет нищий, больной. Думаю, господи вот почему я не Иисус Христос. Вот идет слепой человек с палочкой, я думаю, раз, и, сейчас подошел бы вот рукой провел и что бы он видел.
— Я чувствую в вас установки священника-целителя.
— Ну, возможно, но священник из меня не получился.
— Не получился? А может быть еще и не все потеряно?
— Да священником я никогда не стану.
— Вы хотите сказать, что у коммунизма и религии нет ничего общего?
— Христианство обещало людям рай на том свете, а коммунисты хотели построить рай на этом свете. Вот разница между ними. Когда я говорю с человеком, а у него недуг какой-то, потом значит приходит, звонит: Василий Иванович все прошло.
— У вас есть все данные необычная внешность, артистичность, глубина. Если бы вы закончили небольшие актерские курсы, у вас бы началась вторая карьера. Я в вас чувствую артиста. С другой стороны, я в вас чувствую священника. Иоан Павел II был актером по образованию, и одновременно политиком, полководцем, президентом. Почему бы вам не последовать примеру Иона Павла II?
— Да, с удовольствием последовал бы, если народ выберет меня на президента, то пойду.
— Все-таки вы в душе не артист, я вижу и слышу не имидж — это вы?
— Да, нет, не артист, не оптимист, не пессимист, я просто человек.
— А может быть вы уже устали от того, что играете? Устали от того, что вы забыли кто вы на самом деле?
— Я с вами согласен, я встречал таких людей, понимаете, вот они выступали на телевидении я со многими политиками выступал, и, знаете каждый политик меня старался укусить, особенно с той стороны…
— С какой стороны?
— С той стороны, что у меня нету высшего образования.
— А вот с Мосфильма к вам предложения не поступали сняться в роли какой-нибудь?
— Как-то поступали мне, но я отказался. Ну я же не артист, и не играю роль как артист.
— Но дело в том, что в кинематографе есть такой жанр — этюдный, когда снимаются не профессионалы, потом делается много дублей и делается монтаж.
— Да нет, я знаю. И Жириновский снимался, и Симаго. У меня ничего хорошего от съемок не получилось.
— Многие политики давно уже стали артистами…
— Да-да-да. Они артисты и клоуны. Это эпоха, когда не поймешь, что от известных людей, от политиков можно услышать и куда поведут они за собой страну.
— А в целом вы личность не теряющая самообладание, но стрессов бывает много, как вы снимаете их?
