смысл при этом нисколько не общий? Ведь какой смысл подразумевал я во всех тех словах, о которых размышлял, как не общий и принятый? Следовательно, если обиходный смысл слов ей чужд, — все, о чем я рассуждал, к ней не относится. Тогда как же можно говорить, что нечто было найдено о высшей сущности, если то, что было найдено, (в действительности) далеко от нее отстоит?
Как же тогда? Может быть, в каком-то отношении было нечто найдено о непостижимой вещи, а в каком-то (другом) отношении ничего не было усмотрено в ней? Ведь мы часто говорим многое такое, чего не выражаем прямо, в собственном числе, как оно есть, а обозначаем косвенно, через иное, — то, чего не хотим или не можем выразить исчерпывающим образом и в собственном смысле — как когда мы говорим загадками. И мы часто видим нечто не в собственном виде, как есть на самом деле, а через какое-нибудь подобие или образ, — как когда рассматриваем чье-то лицо в зеркале. Так, и в самом деле, мы одну и ту же вещь и высказываем, и не высказываем, и видим, и не видим. Высказываем и видим косвенно, через иное, не высказываем и не видим прямо, через ее собственное свойство. Итак, в этом смысле ничто не мешает, чтобы и было истинным все до сих пор исследованное о высшей природе и чтобы она тем не менее пребывала неизреченной, если (при этом) никак не считать, что она выражается через свое существенное свойство, а (считать), что она каким-то образом обозначается через иное. Ибо каких бы имен, кажется, ни сказать об этой природе, — все они не столько указывают мне ее через ее собственные свойства, сколько намекают на нее через какое-нибудь подобие. Ведь когда я размышляю о значении этих слов, я в соответствии с привычкой легче понимаю (concipio) умом то, что наблюдаю на вещах созданных, чем то, что считаю превосходящим всякой человеческий ум. Ведь эти (слова) своим значением в уме моем образуют нечто гораздо меньшее, — правильнее сказать, нечто вовсе другое, чем то, к пониманию чего этот мой ум стремится продвинуться через это слабое знаменование. Ибо ни имени мудрости недостаточно мне для пояснения того, через что все было создано из ничего и сохраняется, (не) поддерживаемое ничем, ни имя сущности для меня не имеет силы выразить то, что по своей несравненной высоте далеко вверху надо всем, а по природным своим свойствам вполне вне всего. Итак, эта природа и так неизреченна, что ни в малой степени нельзя выразить ее, как она есть, через слова; и (вместе с тем) неложно будет (утверждение), если мы сумеем под руководством разума косвенно, через иное и как бы гадательно, что-то утверждать о ней.
Глава LXVI. (Что) познание ближе всего подходит к высшей сущности при посредстве разумного сознания
Итак, поскольку ясно, что ничто из этой природы нельзя воспринять (прямо) через ее собственные свойства, но можно только косвенно, через иное, то достоверно, что ее познание больше достигается через то, что больше приближается к ней по сходству. Ведь все, что среди тварей наверняка более подобно ей, то с необходимостью превосходнее (остального) по природе. Потому оно и через большее пособие больше помогает разведывающему уму приближаться к высшей истине и посредством отличнейшей среди других тварной сущности больше учит, что должен думать этот ум о (сущности) творящей. Итак, бесспорно, что творящая сущность познается в тем более высокой степени, чем по более близкой к ней твари она ищется. Ведь что всякая сущность насколько существует, настолько подобна высшей сущности, — в этом не позволяет усомниться приведенное уже выше рассуждение. Итак, ясно, что как есть только одно разумное сознание среди всех тварей, которое способно восстать к исследованию этой (высшей сущности), так в не меньшей степени одно и то, через которое оно имеет возможность продвинуться к ее нахождению. Ибо уже известно, что это (сознание) больше всего приближается к ней по подобию природной сущности. Поэтому вполне ясно, что чем усерднее разумное сознание погружается со вниманием в себя, тем успешнее восходит к познанию ее; и сколько пренебрегает созерцать само себя — столько же отпадет от видения ее.
Глава LXVII. (Что) это сознание есть ее зерцало и образ
Итак, лучше всего это (сознание) можно назвать как бы «зеркалом», в котором созерцается, так сказать, образ Того, Кого «лицом к лицу» нельзя видеть. Ведь если из всего, что было создано, только одно это сознание может помнить о себе, и разуметь, и любить себя, — непонятно, зачем отрицать, что в нем есть истинный образ этой сущности, которая состоит в неизреченной Троице через память самой себя, и разумение, и любовь. Или, конечно, оно тем более доказывает, что оно есть истинный образ этой (высшей сущности), поскольку может помнить о ней, разуметь и любить ее. Ведь чем больше это (сознание) и чем подобнее этой (высшей сущности), тем больше оно узнается как истинный образ этой (сущности). И вообще нельзя помыслить, чтобы разумной твари по природе было дано нечто столь замечательное и столь подобное высшей мудрости, сколь (замечательно и подобно ей) то, что она может помнить, и разуметь, и любить то, что больше и лучше всего. Значит, никакой твари не было вручено ничто другое, что так являло бы собою образ Творца.
Глава LXVIII. (Что) разумная тварь создана для того, чтобы любить высшую сущность
Итак, кажется, следует, что разумная тварь ни к чему не должна столько прилежать, как к тому, чтобы этот образ, запечатленный в ней через природную способность, выразить через самопроизвольное действие. В самом деле, помимо того что она самим бытием своим обязана своему Творцу, — так как известно, что не может быть ничего столь замечательного, как помнить, и разуметь, и любить высшее благо, — поэтому, конечно, мы приходим к убеждению, что нет ничего, чего следовало бы желать столь же сильно. Ведь кто станет отрицать, что все лучшее, что есть в способности, тем более должно быть в воле?
Наконец, для разумной природы «быть разумной» означает не что иное, как быть в состоянии отличить справедливое от несправедливого, истинное от неистинного, доброе от недоброго, более доброе от менее доброго. Но эта способность будет для нее не вовсе бесполезной и не совсем никчемной лишь в том случае, если она будет любить или отвергать различаемое ею соответственно (вынесенному) суждению истинного различения. Итак, из этого достаточно ясно видно, что всякое разумное (существо) существует для того, чтобы в соответствии в тем, как это (разумное существо) решит о чем-то различающим разумом — является ли это нечто более или мене добрым или вовсе не добрым, — так оно будет больше или меньше любить это (нечто) или (вовсе) отвергать его. Итак, нет ничего яснее: разумная тварь была создана для того, чтобы любить высшую сущность превыше всех благ, так как эта сущность есть высшее благо; вернее сказать, (она была создана, чтобы) ничего не любить, кроме нее самой или (чего-то) ради нее, потому что эта (сущность) является благой сама по себе, и ничто не благо иначе как через нее. Любить же ее (разумное существо) не сможет, если не будет стараться усердно вспоминать и разуметь ее. Следовательно, ясно, что разумная природа должна устремлять всю свою волю и мощь к памяти, и разумению, и любви высшего блага, — ведь она знает, что само бытие ее к этому назначено. <…>
Глава LXXVII. (Что) следует верить в Отца и Сына и Духа их в равной степени, и по отдельности, и в троих вместе
Итак, следует верить равно в Отца, и в Сына, и в Духа их — и в (каждого) по отдельности, и в троих вместе, потому что и отдельно Отец, и Сын отдельно, и отдельно Дух их — каждый есть высшая сущность; и все вместе, Отец и Сын с Духом их, суть (трое) одна и та же высшая сущность, в которую только одну и должен верить каждый человек, ибо она есть единственная цель, к которой следует во всяком помышлении и действии своем, через любовь, устремляться. Отсюда ясно, что как к ней стремиться никто не может, если не верует в нее, так никому не принесет пользы веровать в нее, в нее не стремясь.
Глава LXXVIII. Что есть живая, вера, и что — мертвая
Поэтому как бы твердо не веровать в столь великую вещь, напрасна будет вера и подобна какому-то мертвецу, если любовь не усилится и не оживет. В самом деле, то, что та вера, которой сопутствует
