— Может быть у вас сохранились письма, заметки, статьи дивизионной газеты? Буду благодарен.
Не отреагировать на прямо заданный вопрос невозможно. Но и тут старик умудрился уйти от конкретного обещания. Дескать, подумает, просмотрит старые записи. На очередной настырный вопрос, когда можно наведаться, не ответил. Нажал клавишу на поручне кресла, в соседней комнате раздался призывный звонок. Тут же в зал впорхнула давешняя девица.
— Простите, хозяину пора принимать лекарство, — сухо объявила она. — Все готово, Прохор Назарович.
Инвалидная коляска, ведомая опытной твердой рукой, крутнулась на месте и покатила в раскрытую дверь. Ни до свиданья, ни пошли к черту! «Вольво» с работающим двигателем стояло возле подъезда. Волосатик попрежнему трудолюбиво поливал водой «каблучек». Узколобый верзила стоял возле ворот.
Возвратиться бы в особняк, сославшись на якобы забытые перчатки либо записную книжку, да пошарить по комнатам и подвальным помещениям! Вдруг в одном из них сидит закованная в наручники Видова. Но оба парня отслеживают каждое движение гостей, в карманах у них, наверняка, кроме носовых платков, лежит по стволу.
Романов изгнал из головы вредные мысли. Возле первой же станции метро попросил притормозить и, стараясь не видеть умоляющего взгляда компаньона, попрощался с Сидякиными.
На общественном транспорте до банка — с час езды. Осилил. Остробородый банкир, получив исчерпывающие данные о пропавших докуиентах, с легкостью расстался с договорной суммой гонорара. Но возвращение бумаг не заказал — видимо, для этих целей у него имеются более надежные шестерки.
К десяти вечера Роман добрался, наконец, домой. Наспех поужинав, уселся на свое рабочее место и достал из баула первую общую тетрадь. Медленно перелистывая страницы, автоматически спросил приемную дочь о самочувствии и успехах.
— Какие там успехи? — отмахнулась девушка. — Глафира обиделась на твое поведение и вкатила мне жирную двойку…
— Сама виновна. Занялась сватовством, вот и получила!
— Кстати, о сватовстве, папашка. На следующей неделе у нас — гости. Готовься.
Последнего Романов не услышал. На одной из страниц промелькнула фамилия старшины…
Глава 15
«… сын бывшего старшины, Марк, тощий, бледный с болезненным румянцем. В тюрьме и на зоне заработал туберкулез. Каждый день навещает. Похоже у Сидякина тайн от сына нет, а он, в свою очередь, передает их мне…»
Запись деда в коричневой тетради.
Известие о вечеринке, которая плавно перешла в свадьбу, в очередной раз покоробило завистливого Прошку. Прежде всего, обидело то, что его не пригласили, не посчитали достойным разделить с обыкновенным старшиной праздничное застолье.
Но не это — главное. Снова Видов обошел его, снова лидирует! Глядишь, наследник появится — неважно, законный или незаконный, но — наследник. А недавно получивший статус сверхсрочника, вместе со старшинскими погонами, Сидякин попрежнему одинок. Ни кола, ни двора, ни семьи, ни настоящих родителей. Бывших скотника и доярку родителями он не считал — ведь главное не заделать и родить, а обеспечить отпрыску безбедное существование, солидную будущность. А что можно ожидать от полуграмотных и полунищих людей?
Сидякин безвылазно сидел в ротной каптерке, изобретал ответные меры, которые он примет в ответ на женитьбу «соперника». Главная из них — собственная женитьба. На ком — не имеет значения: на пухлой перезрелой бабешке, работающей поварихой или на сухой — доска доской — интеллигентной дамочке с буклями и в очках, возглавляющей полковую библиотеку. На свадьбу ни за что не пригласит ни Семку, ни Клавку. Пусть тогда они повертятся, позавидуют семейному счастью бывшего односельчанина!
Представил себе нахмурившегося комбата и обидчиво всплакнувшую его новую супруженницу — по душе бедто бархоткой провели.
— Товарищ старшина, на КПП вас спрашивают, — приоткрыв дверь в каптерку, осторожно доложил дневальный. — Какой-то местный житель. Говорит, вы знаете.
— Пусть гонят в шею! — заорал старшина.
Испуганный дневальный мигом исчез.
Еще бы Сидякину не знать незванного посетителя.
С полмесяца тому назад в один из выходных дней Прохор решил прогуляться по городу, заглянуть на рынок, прикупить какое-нибудь лакомство. Ибо он был любителем сладкого: конфет, пирожных, пряников. Вечное пребывание в осточертевшей казарме сделалось просто нестерпимым. Ряды одинаково заправленных коек, свежевымытых тумбочек, свежеокрашенных полов, сонный дневальный у входа и дежурный сержант, бесцельно разгуливающий по казарменным отсекам — все это вызывало головную и зубную боль.
Воскресный рынок — празднично шумлив и бестолков. Здесь обнимаются и дерутся, смеются и плачут, пляшут и валяются на земле. Состоит он как бы из трех частей: цивилизованной, где торгуют с прилавков и специальных скамеек, привозной — торг идет с возов, запряженных волами или лошадьми, и дикой — продукты и товары разложены прямо на земле.
Сидякин побродил между возами, от нечего делать приценилсмя к овощамм и фруктам. Даже поторговался с одной грудастой девахой. Так, ради развлечения. Деваха, поминутно вытирая потную ладонь о переброшенный через плечо рушник, на весь рынок хвалила свой товар, пыталась всучить на пробу неожиданному покуателю краснобедрое яблоко.
С трудом отделавшись от приставучей хуторянки, Прошка заглянул в шинок. Вообще-то, военным посещать злачные места, мягко говоря, не рекомендуется, но, во первых, старшина был в цивильной одежде, кто он такой — на лбу не написано, во-вторых, он не собирался упиваться едучим самогоном, именуемым не иначе, как «горилка высшей пробы». Не спрашивая, что подать, расторопный парнишка небрежно вытер грязной тряпкой заляпанный стол и поставил на него литровую кружку пива.
Наверняка, мыла добавляют, жулики, равнодушно подумал Сидякин, сдувая обильную пену. Но пиво оказалось сносным — немного отдавало запахами дубовой бочки, тепловатое, в меру крепкое.
— Вот я и говорю, зачем живем, а? — к столу Сидякина подсел вислоусый сельчанин с выбритым затылком. Говорил он, в основном по русски, иногда вставляя в качестве связок чисто украинские выражения. — Скажи, милчеловек, зачем? Хиба ж это жизнь, когда жинка ежедень чинит мне исподнее? Вся мотня в штопках — хоть руками держи, штоб не потерять. Позавчерась полез ночью на жинку да зацепил дырку в простыне — пополам…
— Купи новое белье, — равнодушно посоветовал Прохор.
Сельчанин возмущенно хлопнул себя по выпирающему пузу.
— Купи, говоришь? А где оно продается, не подскажешь? У нас на рынке шаром покати, в магазеях — тожеть. Хиба я не купив бы, га? Гроши маю, жинка добрюсенькая да понятливая… Ты не продашь?
Кажется, дотошный хуторянин не просто подсел к незнакомому посетителю шинка — заранее разузнал у тех же базарных кумушек, кто он такой и какой можно слизать навар? Ну, что ж, Сидякин не прочь заработать! Малоопытный новый ротный охотно подмахивает акты на списание пришедшего в негодность красноармейского белья и обмундирования. А деньги старшине, ох, до чего же пригодятся! Копейка к копейке, рубль к рублю, закончит службу, глядишь. построит в Степанковке новый дом — не развалюху, как у родителей, со всеми цивилизованными удобствами.
— Сколько заплатишь?
Вопрос — в лоб, без хитрых маневров и обменом двухсмысленными фразами. Рыночный принцип: я тебе, ты мне, больше получить, меньше отдать. Даже при социализме — обычное дело.
Торговались долго и азартно. Хитрый дядько раз пять уходил, показывая, что сделка не состоялась, что больше ни полушки не уступит. И столько же раз возвращался, набавляя договорную сумму. Сидякин тоже понемного уступал. В конце концов, сошлись. В тот же вечер состоялся товарообмен.
После завершения сделки Сидякин до утра глазом не сомкнул — чудились тяжелые шаги чекистов по коридору. Он отлично понимал, что в случае ареста его будут судить не за обычное уголовное преступление — непременно свяжут с политикой. Предательство, подрыв мощи Красной Армии, измена Родине — обычные словосочетания, за которыми, в лучшем случае, — многолетнее лишение свободы, в худшем…