потому что тот жил в Мадриде. В то же время он передает мнимые допросы,
которых никогда не бывало в трибунале инквизиции. Все в этом авторе говорит
о его сильном желании раскритиковать и высмеять инквизицию. Страх наказания
заставил его укрыться в Байонне [821]. Хорошее дело становится плохим, когда
прибегают ко лжи для его защиты. Исторической истины достаточно для
доказательства того, до какой степени инквизиция заслуживает проклятий
человечества. Бесполезно для убеждения в этом людей прибегать к вымыслам и к
оружию сатиры и насмешки.
То же можно сказать о Гусманаде, французской поэме, содержащей лживые и
несправедливые утверждения, касающиеся памяти св. Доминика Гусмана, личное
поведение которого безупречно и которого мы можем порицать лишь за
альбигойцев [822], не подражая автору Гусманады, но помня, что, по словам
св. Августина: 'Не все сделанное святыми было свято'. Я возвращаюсь к своему
рассказу.
XV. Донья Мария де Бооркес была внебрачной дочерью Педро Гарсии де
Хереса Бооркеса, принадлежавшего к лучшим фамилиям Севильи, к семье, из
которой вышли маркизы де Ручена и гранды Испании первого класса. Ей не
исполнилось и двадцати одного года, когда ее арестовали как лютеранку.
Ученица каноника-учителя, избранного в епископы Тортосы, доктора Хуана Хиля,
она знала в совершенстве латинский язык и довольно хорошо греческий. У нее
было много лютеранских книг. Она знала наизусть Евангелие и некоторые из
главных трудов (где шло объяснение учения Лютера) об оправдании, добрых
делах, таинствах и отличительных признаках истинной Церкви. Она была
заключена в секретную тюрьму, где она признала вмененные ей в вину мнения,
но защищала их как католические, доказывая на свой манер, что они не есть
ересь. Она говорила также и о том, что было бы лучше, если бы судьи стали
думать подобно ей, вместо того чтобы наказывать ее. Относительно фактов и
тезисов, содержащихся в свидетельских показаниях, она признала только те,
которые показались ей истинными. Другие она отрицала как лживые или неточно
выясненные, а также потому, что она не помнила о них или боялась
скомпрометировать многих лиц. Вследствие такого ее поведения прибегли к
пытке. Тогда она сказала, что сестра ее Хуанна Бооркес знала о ее верованиях
и не осудила их. Вскоре мы увидим пагубные последствия этого разоблачения.
Окончательный приговор, вынесенный против Марии Бооркес, присудил ее к
сожжению, согласно уликам процесса и сообразно законам инквизиции. Обычно
дожидаются кануна аутодафе для предъявления его обвиняемому, и зачастую
вместо его прочтения довольствуются советом приготовиться к смерти на
следующий день. Однако севильские инквизиторы (из которых ни один не носил
имени Варгас, как вообразил это автор романа Корнелия Бороркиа) решили
увещать Марию к обращению в истинную веру до начала аутодафе. К ней посылали
двух иезуитов и двух доминиканцев, которые должны были вернуть ее к
церковной вере. Они вернулись, исполненные удивления перед знаниями узницы и
недовольные упорством, с каким она отвергала их толкования текстов
Священного Писания, объясняемых ею в лютеранском смысле. Накануне аутодафе
два новых доминиканца присоединились к первым, чтобы сделать последний
натиск. Их сопровождали несколько других богословов разных монашеских
орденов. Мария приняла их приветливо и вежливо, но сказала им, что они могут
избавить себя от труда говорить об их учении, так как ее спасение не в нем.
Она прибавила, что отреклась бы от своих верований, если бы нашла в них
малейшую недостоверность; но она была убеждена в их истине до попадания в
руки инквизиции и еще более в этом убедилась с тех пор, как столько
богословов-папистов, после нескольких попыток, не могли выставить
аргументов, которые бы она не предвидела и на которые не приготовила бы
солидного и доказательного ответа. В самый момент казни дон Хуан Понсе де
Леон, только что отрекшийся от ереси, уговаривал Марию не доверяться учению
брата Кассиодора, а принять учение богословов, приходивших в тюрьму для ее
наставления. Мария враждебно встретила эти советы и назвала его невеждой,
идиотом и болтуном. Она прибавила, что не осталось времени для споров, а
остающиеся минуты жизни следует употребить на размышления о страстях и
смерти Искупителя, чтобы укрепиться в вере, через которую можно получить
оправдание и спасение. Несмотря на такое упорство, несколько священников и
множество монахов, видя, что на Марию уже надели ошейник, стали настоятельно
просить, чтобы во внимание были приняты ее юность и ее изумительные
способности, и согласились услышать от нее Верую, если она захочет его
прочитать. Инквизиторы согласились на их просьбу, но едва Мария окончила
Верую, как начала истолковывать члены Символа веры о католической Церкви и о
суде над живыми и мертвыми [823] в лютеранском смысле. Ей не дали времени
закончить: палач задушил ее, и она была сожжена после смерти. Такова
подлинная история Марии Бооркес, согласно документам процесса, с донесением
об аутодафе (писанным неизвестным на другой день после церемонии) и с
рассказом, опубликованным Гонсалесом де Монтесом, современником Марии. Этот
автор, разделявший ее убеждения, составил ее апологию. Филипп Лимборх
почерпнул оттуда сведения, переданные в его книге с таким лаконизмом в
области собственных имен, что ввел в заблуждение испанского автора повести,
напечатанной в Байонне.
XVI. В числе восьмидесяти человек, присужденных на этом аутодафе к
епитимьям, был мулат [824], слуга дворянина из Пуэрто-де-Санта-Марш. Он был
объявлен ложным доносчиком. Этот презренный человек, украв распятие, отделил
от него фигуру Христа; сначала он повесил ее себе на шею, потом запрятал
вместе с плетью в сундук в доме своего господина и донес инквизиторам, что
его господин хлестал и таскал ежедневно это изображение. Доносчик прибавил к
этому, что если отправиться, не теряя времени, в дом его господина, то можно
будет убедиться в истине сообщения. Вещи были найдены; дворянин был
переведен в секретную тюрьму святого трибунала. Впоследствии правду выяснили
после нескольких розысков, направленных самим обвиняемым, который заподозрил
своего раба в доносе на него из-за мести. Дворянину вернули свободу, а
клеветник был приговорен к четыремстам ударам кнута и шести годам галер.
Первой части своего наказания он подвергся в Пуэрто-де-Санта-Мариа. Я уже
говорил, что закон основателей инквизиции осуждал такого рода виновных на
кару по закону возмездия. Но необходимость поощрять ябедничество заставила
инквизиторов пренебрегать этим законом.
XVII. Незадолго до севильского аутодафе, а именно 18 августа 1559 года,
Павел IV умер в Риме. Едва узнав об этом, народ бросился толпой к
инквизиции, освободил узников, сжег дом и архив трибунала. Стоило много
труда и денег, чтобы помешать разъяренной черни поджечь монастырь Сапиенца,
в котором жили доминиканские монахи, ведавшие почти всеми делами римской
инквизиции. Главный комиссар был ранен; его дом сожжен. Память Павла IV,
покровительствовавшего установлению инквизиции, беспрестанно осыпали
оскорблениями. Его статуя была сброшена с Капитолия и разбита на куски.
