оказало там латинское духовенство и светские правители, ясно показал, что митрополит Киевский, поставленный по воле католического князя и без благословения Константинополя, вряд ли может способствовать переговорам о единстве между церквами востока и запада.
Жестоко обличенный Фотием, который настаивал на единстве митрополии, [781] отлученный патриархом Константинопольским Иосифом. [782] Григорий вскоре исчез со сцены, и Фотий восстановил свою власть над всеми епархиями, включая подвластную Польше Галицию. Однако эпизод с избранием Цамблака в Новогрудке был значительным событием, ибо показал, что Византия постепенно утрачивает свой престиж на Руси. Впервые представительный собор епископов открыто обвинил Константинополь в коррупции и цезарепапизме, призвав к созданию независимой («автокефальной») русской церкви. Можно быть уверенным, что такие взгляды и настроения существовали также в Москве, особенно, когда в 1378–1380 гг. Михаил–Митяй безуспешно пытался получить митрополию. Однако отделению Москвы воспрепятствовал сначала Дионисий Суздальский, а затем митрополит Киприан. Подобно этому, усилия Фотия помешали утверждению церковной автономии в Литве. Но мечта о едином православном мире, который признает символическое политическое главенство византийского императора и централизованную церковную власть Константинопольского патриархата, мечта, которую терпеливо вынашивали патриарх Филофей и митрополит Киприан, — мечта эта рушилась и становилась все менее и менее осуществимой.
В приверженности этой мечте наибольшую стойкость и неожиданное терпение обнаружило Московское княжество. Московское правительство даже не добивалось, чтобы византийцы выполнили обещание, данное в 1380 году патриархом Нилом: что митрополитов в будущем будут ставить только по представлению Великой Руси. [783] Греком был не только преемник Киприана, назначенный непосредственно в Константинополе, но и после смерти Фотия (1431 г.), когда отвергли кандидатуру епископа Рязанского Ионы, выдвинутого великим князем Московским, опять был поставлен грек (или эллинизированный болгарин) Исидор. [784] Неизменная преданность в отношении Византии была, конечно, плодом деятельности митрополита Киприана, личный престиж которого пригодился еще и его преемникам. Сыграло роль и то, разумеется, что Византия поддержала Москву в состязании с соперниками, а также наличие значительно укрепившихся в XIV веке религиозных и культурных связей. Более того, с тех пор как литовские князья перешли в латинство, Москва оказалась единственным на Руси претендентом на византийское наследие, так что в связи с этим византийским контекстом митрополит обретал большее моральное право на управление западными епархиями, которым грозила польско–католическая гегемония.
Теперь, однако, отношения с Византией попадали во власть обстоятельств, которые могли заставить Москву уверовать в собственную независимость. Таким обстоятельством стало важнейшее историческое событие: поставленный в Византии митрополит Киевский и всея Руси Исидор одобрил и подписал в 1439 году Флорентийскую унию.
Однако и теперь Москва реагировала с дипломатической осторожностью. Так как великий князь Василий Васильевич сам снабдил Исидора со свитой всем необходимым для путешествия во Флоренцию, [785] то до возвращения его он ничего не предпринимал. И даже после того, как Исидор был изгнан, великий князь обращался в Константинополь за разрешением выбрать нового митрополита, [786] и целых семь лет ждал ответа, прежде чем решиться на избрание митрополита Ионы без благословения Константинополя (1448 г.). Этот поступок московского князя находит ясное и достаточное оправдание в том, чему учили русских византийцы: император или патриарх, изменившие православию, более не имеют законной власти. Однако в Москве учитывали и другие аспекты положения, дипломатические и политические, в соответствии с ними Василий Васильевич и вел свою дипломатическую игру. Административное подчинение Константинополю было гарантией единства митрополии: московские власти, очевидно, колебались самостоятельно ставить митрополита, не уверенные в реакции православных Литвы. В отношении Исидора реакция эта вообще была там враждебной, не только по догматическим соображениям, но и потому, что на западе все еще тянулась «великая схизма». Польский король Владислав III, по крайней мере до 1443 года, держал сторону антипапского Базельского собора и ничем не помог Исидору, потому что тот был посланником папы Евгения IV. Поэтому в польских и литовских землях немедленно ввести унию не смогли. Митрополит Иона, избранный в 1448 году в Москве русскими епископами, формально получил традиционный титул «митрополита Киевского и всея Руси»; польский король Казимир IV признал его митрополитом всей русской церкви (1451 год). [787] Документы этого периода отчетливо показывают, что в Москве не считали необходимым совсем порывать с Константинополем и что если бы постановления Флорентийского собора были в Византии отвергнуты, то прежний status quo мог быть восстановлен.
Мечта о единстве окончательно развеялась после падения Константинополя (1453 г.), назначения униатским экс–патриархом Григорием Маммой, бежавшим в Рим, Григория Болгарина «митрополитом Киевским и всея Руси» (1458 г.) и признания униатского митрополита польским королем. Реакция Москвы была неизбежна. В послании к епископам Литвы и Польши митрополит Иона объявлял, что захват «царицы городов» турками был наказанием за измену православию во Флоренции. [788] С этого момента формально перестало существовать «византийское содружество»; и стремление к национальной автономии, возникшее как в Москве, так и в Литве, оправдала сама история. Правда, союз с Римом в Киеве просуществовал недолго: уже в 1470 году митрополит Григорий Болгарин заявил о своем каноническом подчинении православному патриарху в подвластном туркам Константинополе. Но разделение митрополии осталось совершившимся фактом. Когда умер митрополит Иона (1461 г.), его преемник Феодосии был избран «митрополитом всея Руси», без титула «Киевский»: он был поставлен главой «дома пречистой Богородицы, у гроба святого великого чудотворца митрополита Петра» (т. е. Москвы), и всех русских епископов обязывали признать его власть как законного владыки, а от Григория, «отлученного от святой кафолической церкви» и называющего себя «митрополитом Киевским», отречься. [789] Таким образом, московский митрополит фактически не притязал больше на «Малую Русь». В последующие годы русские епископы должны были при поставлении обещать не принимать митрополитов, «назначенных в Константинополе, в царстве безбожных турок, языческим царем». [790] Теперь на «Великую Русь», с ее столицей Москвой и главной святыней — усыпальницей св. чудотворца Петра, смотрели как на последнее прибежище истинного православия.
Вопрос о том, какое место занимало византийское наследие в русской истории последующих столетий, не раз обсуждался. Наше исследование ограничено событиями XIV века и тем влиянием, которое византийская культура и византийское государство оказывали на Русь в течение именно этого периода. Очевидно, что в определенных аспектах это влияние было решающим:
1) Именно благодаря Византии Москва, а не Вильно (или Тверь), стала столицей Российской империи. Это утверждение не уменьшает значения географических и экономических факторов (которые классически описал В. О. Ключевский), или роль татарского владычества, или личных усилий Ивана Калиты и его преемников, или любых других факторов, обусловивших возвышение Москвы. Однако религиозные и политические санкции патриархата и византийского государства существенно перетягивали чашу весов в пользу Москвы в яростном состязании между нею и Литвой (которая в XIV веке владела большей частью Руси, в том числе древней княжеской столицей Киевом, безусловно располагала большим населением, отождествлявшим себя с «Русью» и пользовавшимся большей независимостью от татар).
Русская историография XIX века — особенно церковные историки — стремилась видеть в переносе митрополичьей кафедры из Киева во Владимир и Москву результат естественного исторического процесса, а попытки учреждения особых митрополий в Галиче и Литве представить как вопиющую узурпацию, замышлявшуюся «чужеземными» правителями Польши и Литвы и нашедшую опору в корыстолюбии и продажности византийцев. С этой точки зрения можно объяснить несколько конкретных инцидентов, но безусловно нельзя адекватно описать историческую ситуацию в целом. Она страдает очевидным антивизантинизмом и заставляет, вполне умышленно, предполагать, что границы Московского княжества практически совпадали с границами «Руси» как таковой. На самом же деле Византия должна была
