добрым, а во-вторых, к умершим, которые лучше живых, тех, что здесь, на Земле, я был бы не прав, спокойно встречая смерть. Знайте и помните, однако же, что я надеюсь прийти к добрым людям, хотя и не могу утверждать это со всею решительностью. Но что я предстану пред богами, самыми добрыми из владык, знайте и помните, это я утверждаю без колебаний, решительнее, чем что бы то ни было в подобном же роде! Так что никаких оснований для недовольства у меня нет, напротив, я полон радостной надежды, что умерших ждет некое будущее и что оно, как гласят и старинные предания, неизмеримо лучше для добрых, чем для дурных» [11] .
Ученик Сократа Клеомброт, по преданию, бросился в море, прочитав «Федона». На это любят указывать как на доказательство самоубийственных намерений самого Сократа. Но надо полагать, что перед нами далеко не единственный случай усердного ученика, превратно понявшего учителя…
И нам не понять рассуждений Сократа, если мы не увидим жизнь здешнюю и жизнь за гробом в единой перспективе. Тогда приготовление к смерти (а именно так определяет Сократ философию) будет приготовлением к продолжению пути, а самоубийство, напротив, предстанет роковым перерывом на пути, сворачиванием с тропы, отказом готовиться к предстоящему . Сократ недвусмысленно утверждает: рядом с нами есть те, кто лучше нас знает, куда мы идем, кто знает, в какой момент мы готовы к переходу и где то место, в котором переход осуществим. Нам же неведомо, к чему именно нас готовят и что для нас нужно, какая тренировка нам требуется, чтобы быть по-настоящему готовыми. Совершая самоубийство, мы, как испуганные бараны, надеясь обрести выход, бессмысленно бросаемся на изгородь под током и повисаем на ней…
Для того чтобы представить себе посмертную участь самоубийц, как она виделась древним, нам стоит присмотреться к указаниям Платона о том, как их следует хоронить, ибо похороны были магическим действием, повторяющим и облегчающим путь мертвого, руководящим им на его пути. Итак: в одиночестве, а не вместе с другими людьми, на пустырях, не имеющих имени, на границах двенадцати частей государства, не отмечая при этом места их погребения ни надгробными плитами, ни надписями… Самоубийцам, очевидно, не предоставляется никакого места , они буквально вмуровываются в границу , сошедшие с пути застывают в месте этого схода, на линии, очерчивающей путь. Словно бы сами становятся стеной и границей… Застревают между мирами…
Надеюсь, мы почувствовали разницу. Не бежать от смерти, готовиться принять смерть и даже идти ей навстречу ради того, что действительно дорого, ради того, что утверждал в своей жизни (и значит готов утверждать своей жизнью ) [12] ,? все это и есть то, что делает человека человеком, то есть философом. Бежать в смерть действие, лишающее человека человеческого достоинства. Как и любое бегство хотя в каждом конкретном случае любому бегству можно найти массу оправданий… Ну хотя бы потому, что оно не окончательно, и возможно возвращение и новая битва. Кроме, естественно, бегства в смерть.
Еще более нелепо, чем предположение о самоубийстве Сократа предположение о самоубийстве Христа. И здесь мы видим готовность пройти не Им самим уготованный путь [13] . Готовность к смерти а не бегство в смерть . И готовность не просто к смерти, но к жертвенной смерти. К тому, чтобы душу свою положить за други своя. А больше этой любви, как известно, нет [14] . Христос не просто следует предуказанным путем, как Сократ, Он следует путем, на котором Его ждет последняя и страшная битва со смертью. Он? воин, погибший, чтобы выиграть битву, в которой решалась судьба мира. Он входит в область смерти, чтобы преодолеть ее. Но Он входит туда не самовольно Он не бежит к смерти. Он лишь не бежит от нее как и подобает воину [15] . И, прошедший путем зерна, Он порождает гроздья себе подобных. Мученики христианские искали не смерти они искали Славы Христовой. Они хотели не сбежать из жизни а привести в жизнь Жизнь. Хотели, чтобы мир открылся своему Спасителю от смерти и тления в каждой своей точке, и прежде всего в каждом человеческом сердце [16] . И если те, кому они хотели открыть Христа, терзали и убивали их, они не бежали мук и смерти. Ибо нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя… И они оказались как и ожидали не в смерти, а в жизни. Не то что в «иной», которой, предположим, никто из живущих не видел, нет, в нашей здешней жизни! Великомученик Пантелеймон, казненный в самом начале IVвека, до сих пор работает врачом для всех, с верою прибегающих к его помощи. Убеги он от смерти, согласись принести жертвы идолам вопреки тому, чему веровал,? и его профессиональная деятельность, проживи он после этого хоть сто лет в том благоденствии, которое предлагал ему император Максимиан, была бы закончена шестнадцать веков назад…
Итак, давайте перестанем путать мужество остающегося на своем посту с трусостью покидающего свой пост. Верность до смерти с предательством всех и вся. Потому что после пришествия Христова человек уже не может оставаться просто пасомым (которому именно поэтому самоубийство
