— Это, фак ё мазэр, я заметил. Что это за недобитые гитлеровские выродки прошли мимо нас?
— А… но почему сразу наци…, ах, да! Жест того мальчика скорее всего шутка над нами.
— И с чего это какая-то немецкая тля позволяет себе так шутить надо мной?!
— Да успокойтесь. Вы посмотрите во что — мы одеты, во что — они.
— Я нормально одет. Все мы нормально одеты.
— Конечно, конечно мы одеты 'Нормально', а они одеты 'По — разному'. И наша одежда на их фоне как униформа. Вот молодой человек и пошутил.
— Ладно, шутнички. Слишком дерзкий, верно какой-нибудь очередной 'немецкий — русский'…
— Нет, скорее всего. Русские вообще редко ходят на демонстрации, любого политического толка. Они если делают, то предпочитают более конкретные действия.
— Вот, вот, — учили их там в Советском Союзе терроризму всякому. Да и фашистов там развелось — каждый второй. Уже Германию времён Гитлера перегнали, — смотри 'Си Эн Эн'!
— Извините мистер О Брайан, я в России не был, а телевизор смотреть мне некогда. Все необходимые мне новости я узнаю по полицейским сводкам и на совещаниях. — Уже предельно жестко, выкладывая слова, отвечал Гюнтер, — Да, в каждой среде найдутся свои уроды….. но таких 'русских' можно смело ставить на учет в псих диспансер, только по факту участия зафиксированного полицией, и уверен, — психиатры обязательно найдут какие-либо отклонения.
'Русские', активно участвуя в националистических разборках с турками и албанцами, арабами и неграми, 'неонаци' себя не считают и за 'фашиста' бьют в морду.
При этом сотрудничают с отдельными турками и сербами, называя их хорошими людьми. А если бьют их сородичей уже говорят: 'они в гостях, пусть и ведут себя прилично' А бывает, увидят, что кто-то еще и гадит на улицах, так побьют и ткнут рожами в мусор — заставят убрать. А вот в галдящих демонстрациях 'левых' с 'зелеными' участвуют редко, и уж если задержаны в драках, то чаще не на стороне ' нео- наци', а против.
— Да, какие-то странные извивы мышления, психики и поведенческих реакций. Нет четкого позиционирования. Индивидуальность цивилизованного человека от такого обилия противоречивых характеристик так просто разорвало б. — решил Питер загладить наукообразной репликой острые кромки несовместимостей в мировосприятии своих коллег.
— Черт побери! Мы что-нибудь будем делать? Или остаемся торчать здесь как три члена в бычьей жопе?!
Гюнтер огорчился за водителя, молодого полицейского, — его Эндрю даже за 'члена' не посчитал, но взглянув на того согласился с американцем, — весь его вид и не приближался к, пусть грубому и жесткому, но правильному понятию. Какой там 'член', — так, — былинка на ветру.
— Гюнтер позвоните коллегам! Пусть перекроют район. Пусть возьмут тепленького этого 'Махера — Захера', тьфу, как его, 'Медвежьего Ёбаря', — Берхентера! — исходил злобою Эндрю.
Гюнтер отошел в сторону и что-то забубнил в рацию.
Очень, очень плохой день. И длинный.
Вернулся, разводя руки Гюнтер:
— Ониса Берхентера дома нет. Никого дома нет. Соседи видели его неделю назад в темно-зеленом комуфляже. Он сказал что уезжает на…
— … Охоту, — куда же еще! — прервал в нетерпении Эндрю.
Гюнтер углубился в записную книжку и невозмутимо продолжил:
— … на длительное время, в Белоруссию…, да, — на охоту.
Эндрю энергично всплеснул руками, что-то неслышное выговаривая себе под нос.
— А перекрывать район бессмысленно. О случившемся с нами я сообщил. Меры будут приняты. К нам отправляют машину.
И тут же коллеги увидели как внизу улицы вывернула кавалькада автомобилей, некоторые с включёнными мигалками.
Уже разместившись в новом неповрежденном еще пока автомобиле, с новым не пришибленным стрельбой водителем, Гюнтер поинтересовался:
— Господа, двигаемся дальше. По адресам?
На что Питер ответил, хмуро буркнув:
— Двигаемся в гостиницу.
А Эндрю добавил:
— Мы сегодня и так стресса нахватались, на пару медалей конгресса хватит. Будь я генеральским сынком. 'Факин' их папаш — старых пердунов.
……………………………..
В маленькой гостинице быстро нахватавшись по-домашнему приготовленной снеди и запив холодным пивом, — Питер лишь постфактум констатировал, что всё было очень вкусное. Уже на автопилоте сполоснувшись в душе, завалился спать.
Питер проснулся в темноте. Тревога постучалась к нему, явившись во сне карликом с неестественно длинным хрящеватым носом и в серой широкополой шляпе. Питер включил ночник, — средневековый антураж гостиничного номера соответствовал тревожному сну. На часах было: без десяти минут час ночи. А сна будто и не было. Но не было и усталости накопившейся за длинный суматошно- неудачливый день. Питер встал и пошел в ванную, но проходя мимо старинного зеркала вздрогнул. В зеркале кто-то незнакомый мелькнул ему на встречу. Затылок и спину обдало холодом. Питер осторожно вернулся назад и оглядываясь по сторонам заглянул в зеркало. В нём был незнакомый мужчина из европейских романов: в плаще с кружевными оборками по срезу рукавов и во фригийском полосатом колпаке с кисточкой. Приглушенный свет ночника изрезал щеку морщинами, полными жестокой непреклонности, глаза горели холодным белым светом, а костлявая рука сжимала кинжал. Питер почувствовал нарастающий вал ужаса и молвил одними губами:
— Иисус, Господин мой…
И человек в зеркале повторил губами его слова. И тут мир словно передернули картой в колоде, — в зеркале был он, Питер Харроу, гражданин США, 1964 года рождения, недавно женат во второй раз, но без детей, сотрудник ФБР, командирован в Германию. Его рука сжимала ножницы для резки сигар, на его голове был ночной колпак, а на нем была пижама. Питер облегченно вздохнул и проследовал в туалетную комнату принять контрастный душ. И только опять перед зеркалом, только уже при полном свете, разглядывая и массируя лицо, поймал себя на мысли, — он не помнил как и зачем он облачился в эти музейные экспонаты, — ему просто не могло прийти такое в голову! Привыкшему спать голым, ну абсолютно! Значит, его кто-то одел бесчувственного и наверно обшарил все вещи с документами для служебного пользования в кейсе, в том числе?! Питер, на всякий случай, проверил вещи. Все было на месте и, кажется было нетронутым.
Все было на месте. Кругом тихо и всё в порядке. Но беспокойство не исчезало. Питер решился выслушать порцию грубой ругани и позвонил в номер Эндрю. Телефон не отвечал. Беспокойство усилилось. Питер оделся в джинсы и рубашку с коротким рукавом прошел к двери номера Эндрю. Постучал, — ни какой ответной реакции. Прислушался, — ни шороха, ни шепотка, ни скрипа.
Вернувшись в свой номер, надел кожаную куртку и спустился со второго этажа к портье. Спросил у пожилого служащего, не видел ли он его коллегу остановившегося в номере двадцать один? Господин портье охотно сообщил, что видел: тот спустился к нему два часа назад, и он по его просьбе вызвал такси. Питера это не смутило, он тут же поинтересовался, не запомнил ли господин портье номер такси. На что тот ответил, что ему это ни к чему. Питер уж было огорчился, как портье пояснил, — ему, бывшему работнику полиции запоминать номера такси не к чему. У него на подхвате работают свои проверенные таксисты, за процент от вызова. Он знает этих таксистов досконально — вплоть до содержания их кишок в разное время суток. Коллегу Питера отвозил 'малыш Браун'. Выслушав портье, Питер заказал такси, и именно 'малыша Брауна'.
Тот прибыл к подъезду в течение пяти минут. Но на простой вопрос, куда он отвез из этой гостиницы ворчливого крупного господина — ирландца, замялся и вякнул, что-то о конфиденциальности информации касающееся личной жизни граждан. На что, Питер, одной рукой взял за ворот куртки и хорошо тряхнул
