только иногородние…» – Она подняла указательный палец. – Вот здесь: «…и непрерывная широкая волна – сотни, тысячи – ежевечерне льётся: взглянуть на ставший прахом дух великой эпопеи… У Спасской башни и Василия Блаженного, на старую Красную площадь меж кремлёвской стеной и памятником Пожарскому и Минину, выплеснула Революция свою душу, свою гордость, свою эмблему: гробницу Ленина. И подлинное место ей – среди великих наших национальных исторических эмблем».
Анна дочитала, закрыла и положила книгу.
– Ты читал это? – У неё был сдавленный, незнакомый голос.
– Да! – ответил Александр Петрович, он закрыл за собой дверь, подошёл вплотную к столику и положил на него кожаную книжечку меню. – Ты прочитала это без меня, а это и есть самое грустное!
Анна неотрывно смотрела на него:
– Тогда мне непонятно, почему Николай Васильевич пишет об этом так? Он что, – не такой, как мы?
Александр Петрович пожал плечами:
– Ну почему? Такой же, как мы все, и ты, и я, и другие.
– Но он пишет с восторгом об этом человеке! Как это можно объяснить? Может быть, он хочет выслужиться перед ними?
Александр Петрович видел, что Анна, которая сидела на бархатной полке купе и смотрела на него снизу вверх, вся напряжена.
– Не думаю!
– Разве он не предаёт этим все ваши идеи и все наши жертвы?
Александр Петрович не мог найтись что ответить, он никогда не видел её такой взволнованной: его Анна всегда была спокойна и всегда была безучастна к политике. Он понял, что только что, пока его не было, она неожиданно для себя прикоснулась к чему-то для неё острому и горячему. Александр Петрович присел рядом:
– Анни, я разговаривал с ним об этом, ещё когда в первый раз прочитал, и говорил ему примерно то же. Он объяснил мне, что это его впечатления от той страны, которой мы с тобой уже не знаем, и эти впечатления он смог выразить только так.
– Нет, я не понимаю. – Анна смотрела горящими глазами. – Мы живём с ним в одном городе, дышим одним воздухом, снимаем дачи, в конце концов, в одном месте. Почему тогда наш Сашик и его дети, кстати, один из них – мой крестник, не могут ходить в кадетский корпус, московский или петербуржский; почему они не могут любоваться избушками и церквушками, про которые он тут пишет, или памятником Петру, храмом Спасителя, Пушкиным на Остоженке?
– На Тверском, это во-первых, – он примирительно улыбнулся, – а во-вторых, его дети пока ещё маленькие. Он обнял её за плечи. – Но, ты знаешь, я сам не могу быть уверен, как бы я описал свои впечатления, если бы побывал там сейчас…
Анна молчала, и он подытожил:
– Я тоже хочу многое понять! И давно! А знаешь, пойдём обедать! В ресторане почти пусто, возьмём бутылку Gevrey-Cham-bertin, я у них присмотрел урожай двадцать четвёртого года, – отметим наше с тобой путешествие! Когда мы последний раз путешествовали? Ты помнишь?
Анна смущённо улыбнулась и глядела на него – такого спокойного; она уже пришла в себя после прочитанного, и сейчас ей было неловко за то, что она была так несдержанна.
– А что в меню? – спросила она тихо.
Александр Петрович тайно вздохнул с облегчением и раскрыл меню.
– А сейчас обед или ужин? – спросила Анна.
– Половина седьмого! Полюбопытствуй пока!
– Твоя воля, Саша. – И она стала читать:
«Обед:
Щи мавританские
Суп-крем из дичи
Суп молочный с лапшой
Консоме-жюльен
Маринад из рыбы
Нельма паровая
Ножки телячьи фри с карт, пюре
Котлеты курин. А-ля палкин
Пилав из барашка
Фазан а-ля модерн
Шницель по-венски
Утка домашняя с яблоком
Макароны с пармезан.
Букет из зелени
Сладкие:
Каша гурьевская
Фрукты ассорти со сливками
Мороженое клубничное
Салат «Оранж»
Анна читала меню полушёпотом и по-школярски водила пальцем по строчкам, в двух местах её рассмешили сокращения, которые в меню казались нелепыми.
– Ты посмотри на эти «карт, пюре» и «котлеты курин.», скажи, не правда ли, очень смешно делать сокращения в меню, на чём, интересно, они хотели сэкономить? – Она уже почти смеялась. – Наверное, хотят, чтобы мы это быстро прочитали и так же быстро заказали… им тоже не терпится? А что бы ты выбрал?
– Я думаю, надо посмотреть, как это выглядит! Ты готова?
Анна встала, подошла к висевшему на двери зеркалу в литой бронзовой оправе, поправила причёску, провела рукою по блузке на талии и слегка одёрнула юбку; Александр Петрович смотрел на неё, подошёл, развернул к себе и, чуть касаясь, поцеловал в губы.
Ресторан оказался через два вагона.
Анна, придерживаясь рукою за поручень, шла по узкому коридору, Александр Петрович шёл следом за ней. Она всё хотела обернуться и извиниться за свою несдержанность, но вагон сильно качало из стороны в сторону, и она решила, что сделает это, когда они сядут за стол.
В ресторане было почти пусто. За барной стойкой сидел мужчина средних лет и курил сигару. В той части вагона, где стояло шесть столов и которая была отделена от бара фигурной стеклянной полуперегородкой, было занято только два места: справа у окна сидел китаец в европейском костюме, перед ним стояла чашка с чаем и рядом в пепельнице дымилась сигарета; слева, тоже у окна, спиной, сидел мужчина в белой спортивной рубашке с отложным воротничком и не отрываясь смотрел в окно.
Анна предложила сесть за самый дальний столик справа, за спиной у китайца. Официант оказался у их стола уже через секунду:
– Меню!
– Заберите это, – сказал Александр Петрович и вернул ему меню, принесённое из купе.
Официант поклонился Анне Ксаверьевне:
– Мадам?
– «Котлеты курин.», – с шутливой улыбкой заказала Анна.
– Месье!
– Gevrey-Chambertin двадцать четвёртого года…
– Бутылку или желаете по фужеру?
Александр Петрович посмотрел на жену, Анна кивнула.
– Бутылку и «Ножки телячьи фри с карт, пюре», – сказал Александр Петрович. Глядя на Анну, он произнёс название блюда с тем же сокращением, которое было в меню: – И весь десерт!
Анна, не переставая улыбаться, укоризненно свела брови.
