– Помню, даже могу кое-что процитировать на память…
– Любопытно!
– Пожалуйста! – Родзаевский потёр ладони. – Всё-таки прохладно!
– А я и предлагал вам выпить…
– Нет, нет! Вы хотели интервью. – Родзаевский снова потёр ладони: «Ясно, что Шанхай кантонцы займут. Здешние шаньдунские войска северной коалиции, действовавшей против Гоминьдана, ненадёжны, командование их – неискреннее, и все говорят о предательстве. Но, если Шанхай падёт, это будет ужасно… Китайцы озлоблены против белых, будет резня. Ими руководят большевики. Недавно в сражении под Чушинляном нами был захвачен в плен батальон южан. Русский отряд всегда избегает всяких расправ, понимая, что то дело, которое он творит, далеко не китайское, а подвиг международного значения. В этом батальоне оказались три красных командира, бывших офицеров-курсантов Красной армии, один, Гирлис, наполовину венгр, наполовину чех, коммунист, «политический комиссар». Первые двое с раскаянием перешли к нам, третьего пришлось расстрелять, так как было доказано, что он – автор расправ и грабежей по пути следования батальона. Китайских солдат мы распустили по домам. Через день они были уже в шаньдунских войсках. Людям так импонирует вольная и сытая жизнь солдата, что они, забывая о риске для жизни, идут с кем и за что угодно… – Родзаевский излагал почти без интонаций. – …Конфискован склад коммунистической литературы, присланный из Совдепии. Китайские власти, нарушив экстерриториальность, арестовали в советском генконсульстве опаснейших шпионов и агитаторов- коммунистов. Русскими отрядами затыкают все дырки на фронте. Мы играем роль ударных батальонов 1917 года, дерёмся как львы, до потери жизни, так как знаем, какая ужасная смерть там: китайцы обезглавливают русских, и головы их носят на пиках, как трофеи. С другой стороны, лучше умереть в бою, чем быть замученными в подвале палачей. Объясните это вашим Милюковым, и пусть они хоть немного поймут психологию людей, которые хотят жить или если даже и умереть, то с пользой для общего дела». – Родзаевский закончил и выдохнул.
– Браво! У вас блестящая память, признаюсь, вы меня приятно удивили! А где вы учились или учитесь?
– Юридический факультет…
– Ну что ж, для стряпчего, то есть для присяжного поверенного, это совсем немаловажно. Сделаете карьеру! Это сколько же надо знать статей различных, Уложение…
– Я не собираюсь делать карьеру адвоката…
– А какую же?
– Я посвятил себя политике…
– Слышал, вы и генерал Косьмин возглавляете Русскую фашистскую партию!
– А что же вы тогда спрашиваете о моих политических взглядах?
– Для верности, не обижайтесь, и для разговора.
– Так что – Шанхай?
– А вы, Константин Владимирович, – упорны!
– И вы не обижайтесь!
– Да уж как-нибудь! Так вот…
– Надеюсь, с третьего раза у вас получится!
– А чему же тут получаться? Война – она и есть война: страх, грязь, смрад, вонь и…
– Смерть!
– Именно – смерть!
– Смерть – как искупление!
– Ну не знаю, кто что должен искупать, а только любая смерть отвратительна, особенно когда она настигает тебя голодным, разутым и в раскисшей грязи. – Михаил Капитонович немного помолчал. – Я определился в бригаду Нечаева в марте 1926 года, к моменту наступления на Тяньцзинь…
– А где вы были до этого?
– С одной милой особой почти год жил в Японии…
– С японкой?
– Нет, с англичанкой, английской журналисткой…
– А почему вы тогда не устроились с ней где-нибудь в мирной жизни?
– Я ничего не умею, и когда я отказался ехать с ней в Англию…
– Что же вас удержало?
– Спросите что-нибудь полегче! Только, когда я пришёл в себя, её уже в Токио не было, осталась вот эта фляжка, кстати полная, записка и триста фунтов, которых мне хватило, чтобы вернуться в эту китайскую дыру и ещё ненадолго! А мог бы сейчас, если бы по пьяному делу не наболтал ей ерунды, не плющить зад об этот деревянный ящик, а сбивать росу рантами новых башмаков в лондонском Гайд-парке. Я с детства байлингва, у меня гувернантка была англичанка чистых кровей, а моя леди Энн отлично владела китайским и японским и была корреспондентом лондонской «Тайме». Я, кстати, тоже пописывал… под её именем, и она была не против…
– Шанхай! – снова напомнил Родзаевский.
– Да! Так вот! Я был первым номером на скорострельной пушке. Наш «Великая стена» уже курсировал между Северным и Северо-Восточным вокзалами. Второй бронепоезд, с которым мы были в паре, сдался кантонцам, его китайский экипаж предал своего командира майора Курепова и машиниста Кузнецова, и, поверьте, участь их была ужасна…
– Да, – задумчиво произнёс Родзаевский, – я слышал, как китайские коммунисты расправлялись с нашими пленными…
– И не только коммунисты. Кстати, лидер кантонцев Сунь Ятсен действительно был настроен прокоммунистически, но к этому времени он уже умер. Так вот, всё началось уже почти ночью: одни вспышки, и видимости никакой; стреляли по этим вспышкам… Пуля через прицельный иллюминатор попала моему подающему в рот, выбила ему зубы и язык и застряла в шейных позвонках. Она потеряла скорость, когда летела через иллюминатор. Так, представьте себе, его не убило, он умирал на железном полу вагона часа два; он ничего не говорил и даже не стонал, только дёргался и всё время бил каблуком левого сапога в пол. А мне и следующему подающему даже некогда было избавить его от мучений. Хотя если честно сказать, то стука его сапога почти не было слышно…
– Я понимаю, вы были в звукоизолирующих шлемофонах…
Михаил Капитонович сделал долгую паузу, Сашик слышал, как он что-то сплёвывал на землю, видимо прилипшие к губам крошки табака.
– Видите ли, Константин Владимирович! – наконец произнёс он. – Чтобы понять, что это такое, то есть что такое находиться в железной коробке бронепоезда, по которой лупят железные пули и снаряды, представьте себе, что вы надели на голову лыжную шапочку, а сверху железное ведро или медный таз, в котором ваша матушка варила варенье, а ваш недруг бьёт по этому ведру или тазу железным прутом и делает так суток двое подряд без перерыва на обед или послеобеденный сон… Но, как ни странно, я только сейчас вспомнил этот стук его сапога, и это было самое мерзкое. После того боя я стал несколько туговат на ухо, поэтому если отвечу вам что-то невпопад, не обижайтесь.
– Я этого пока не заметил, но если бы пуля перебила ему шейные позвонки, то он бы не дёргался, у него был бы паралич…
– Ну, не знаю, вы, наверное, не только юрист, но и медик, тогда вам виднее, только он лежал с выпученными глазами, молчал и долбил каблуком левого сапога, пока Господь не прибрал его. Так мы воевали двое суток…
– И не делали попыток?..
– Прорваться?
– Да!
– А куда? Китайцы были кругом, их была тьма, и было не разобрать, кто из них к какой партии или армии принадлежит, кроме офицеров и солдат армии Сун Чуанфана, они тогда были нашими союзниками. Они стояли к нам спинами и стреляли в ту же сторону, что и мы. – Михаил Капитонович передохнул и, судя по звукам, которые доносились до Сашика, закурил следующую папиросу. – Почти не страшно было ночью, когда мы стреляли по вспышкам и ничего не видели, а днём…
