он. «…Жизнь проходила стороной, да и нет жизни, нет частных интересов под тяжёлой рукой советской власти. Хлеба в продаже нет. По книжкам «трудового элемента» выдают три четверти фунта в день, а остальные жители сидят без хлеба. Рыбы также нет. Редко-редко появится бочка соленой кеты, которую тотчас же расхватят, а потом опять нет ничего. В то же время в устье Амура имеется несколько государственных рыбалок, но всё огромное количество рыбы тут же продаётся за границу…»
«Даже рыбы нет! На Амуре! Невозможно поверить».
«…Частной торговли нет. Три единственных частных магазина торгуют такими товарами, от которых отказалось советское правительство ввиду полной невыгодности, а именно магазины Гриднева и Шульдякова продают краски, а магазин Савелова – игрушки. К частной продаже допущены следующие товары: горчица, перец, соль и… стаканы».
– Стаканы, – тихо прошептал он. – В Благовещенске нет рыбы! Вот это – событие мирового масштаба!
Кузьма Ильич прикрутил свет в лампе, чтобы фитиль не коптил, и услышал, или ему показалось, что по дороге рядом с дачей кто-то идёт; он прислушался – действительно, слышались шаги двух или трёх человек, и, несмотря на ночную темноту, их шаги были уверенные, скорее всего, они подсвечивали дорогу ручными фонариками. Шаги поравнялись с домом, и Кузьма Ильич услышал голоса: ему показалось, что он их узнал, скорее всего, это были голоса троих братьев Слободчиковых: Николая, Льва и Володи – Сашиного друга. Старик отложил газету и подумал о том, как им повезло – их три брата, а есть ещё четвёртый, маленький. Он услышал, как братья громко рассмеялись.
«Счастливые ребята, их так много, аж целых четверо! Не то что наш Сашик!» Володя Слободчиков очень нравился Кузьме Ильичу. Его старших братьев он почти не знал, они уже учились в институтах и на даче появлялись не так часто. Володя был спокойный, вежливый, с очень глубокими интересами, и наверняка сейчас братья возвращались из тайги, где помогали Володе отыскивать каких-нибудь ночных жуков, или мотыльков, или бабочек. И очень не нравился Гога Заболотный. Он его часто видел; Гога прибегал к Сашику домой, они решали какие-то важные «костровые» дела, и старик всегда изумлялся непоседливости Гоги, тот ему казался очень ветреным и несерьёзным мальчиком. Анна Ксаверьевна не разделяла его мнения.
«Не разделяла! – хмыкнул Кузьма Ильич. – Знала бы она, чем они в ту ночь занимались с Гогой!» Тогда он сразу понял, что замыслил его «внучек», только не успел перехватить его; он думал, что Сашик постарается уехать ближе к вечеру – тогда он успел бы его «занять каким-нибудь делом». Благо Сашик не скрывал, к кому он стремился на эту встречу. Старика настораживало, что Гога с Сашиком всегда шептался, всегда у него были какие-то секреты, и Сашик рядом с ним становился такой же.
Сашик был домашним мальчиком, и Кузьме Ильичу не составило труда в конце концов допытаться, где и с кем он был в ту ночь. Он вспомнил поручика Сорокина, о котором его так осторожно расспрашивал Сашик, – а был это как раз тот самый Михаил Капитонович Сорокин, с которым Александр Петрович Адельберг сопровождал эшелон с толикой колчаковского золота и который, как думал Кузьма Ильич, бросил Адельберга «на растерзание чехам».
«Хорошая компания! Гога! Нечего сказать!» – подумал он, но тогда, месяц назад, он сдержал своё обещание и ничего не рассказал ни Анне Ксаверьевне, ни Александру Петровичу.
Старик встал из кресла, вытащил из кармана маленькую иконку святителя Николая, приспособил её на столе и стал молиться.
– Святый Николай, всеблагий Отче, пастырь и учитель всех, верою притекающих к твоему заступлению и тёплою молитвою тебе призывающих!.. – шептал он и крестился; в его комнате висела большая икона святителя Николая, он брал её всегда, когда переезжал из дома на дачу и с дачи домой, – подарок отца Акинфия. Несколько лет назад он принёс в монастырь свои рукописные иконки и показал их монаху. Отец Акинфий посмотрел на них, похвалил Кузьму Ильича за усердие и молитвенный подвиг, особенно когда узнал, что они написаны на нищенскую милостыню в безбожном «красном» Благовещенске, и даже согласился освятить их, однако заметил, что Кузьме Ильичу до «заправского богомаза далеко», и повёл к себе в келью. Там на подставке рядом с Библией и горящей свечой стояла очищенная и скреплённая клиньями двухдревка. «Намешай мне левкасу», – сказал он и поставил перед Кузьмой Ильичом несколько глиняных плошек с сухим мелом и тягучим клеем. После того как грунт был готов, они отстояли молебен, настоятель освятил «доску», и через две недели отец Акинфий снова пригласил старика в келью. Когда Кузьма Ильич вошёл, то ахнул – на подставке между раскрытой Библией и горящей свечой стояла икона святителя Николая и блестела свежими высыхающими красками.
– День-два ей сохнуть, приходи и покроешь лаком; я рассказал владыке о твоём труде, он тебя благословит. Обещал!
Сейчас Кузьма Ильич смотрел на старую иконку своего письма и видел большую икону святителя Николая, которая висит в его комнате.
– …Скоро подщися и избави Христово стадо от волков, губящих их; и всяку страну христианскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирскаго мятежа, труса, нашествия иноплеменников и междоусобныя брани, от глада, потопа, огня, меча и напрасныя смерти; и якоже помиловал еси триех мужей в темнице сидчящих и избавил еси их царева гнева и посечения мечнаго, тако помилуй и мене, и раба Божьего Александра, и ещё раба Божьего Александра, и рабу Божью Анну, умом, словом и делом во тьме грехов суща, избави всех от гнева Божия и вечныя казни, яко да твоим ходатайством и помощию, Своим же милосердием и благодатью Христос Бог тихое и безгрешное житие даст пожити веце сем и избавит шуияго стояния, сподобит же деснаго со всеми святыми! Аминь!
Когда Анна Ксаверьевна в накинутом на плечи платке вышла на веранду, Кузьма Ильич, склонив подбородок на грудь, спал с очками на носу; она сняла платок и набросила ему на грудь, задула лампу и собрала со стола газеты. «Печку растапливать, а то обещали похолодание», – подумала она.
Она зашла в кухню, засунула газеты в печку и оглянулась на веранду: «Разбудить старика, не дай бог простудится, – шагнула назад и подумала: – Сейчас разбужу, потом всю ночь не будет спать. Пусть его! Замёрзнет, сам проснётся. Так будет спокойней!»
Анна вернулась в спальню, не зажигая света, разобрала постель и легла под одеяло. У неё испортилось настроение, когда Александр Петрович сказал, что в связи с неожиданно возникшими делами вынужден вернуться в Харбин; у них, пока она жила в Маоэршани, было не так много времени, чтобы быть вместе. Ей вспомнился совсем недавний, несколько недель назад, светлый период, протяжённостью всего лишь в одну неделю, когда они вдвоём отдыхали в Дайрене. Александр был бесконечно ласков, заботлив, но он и всегда был таким, а главное, что он был с нею. В самом начале, когда они туда только приехали, её взволновало известие о событиях в Харбине, но Александр Петрович сумел её успокоить и потом привёз к ней Сашика; и все её волнения кончились. Она вспомнила, что Сашик в первый день по приезде как-то странно дичился, как волчонок, но она не стала расспрашивать его: ездил он в Харбин или не ездил; она уже знала, что ездил, Александр Петрович всё выяснил. Но тогда это было уже прошедшее время.
«Волчонок!» – с улыбкой подумала она. «Вырос! Вымахал», – говорил про него Кузьма Ильич и почему- то ссылался на чеховскую «Степь»: «Экая вымахала орясина!» Это смешило её. А Сашик действительно вырос; с Рождества он вытянулся до шести футов и почти догнал отца; раздался в плечах, а грудная клетка осталась по-детски узкой. К весне ему срочно пришлось покупать новую обувь, старая как-то на глазах стала маленькой. Когда отец привёз его в Дайрен, они пошли покупать ему новый купальный костюм; майку с короткими рукавами и трусы, и как же на нём всё это висело: на плечах впору, а дальше – всё балахоном; и он это заметил и очень стеснялся, особенно на пляже.
В последние годы она несколько раз перечитывала любимый гончаровский «Обрыв», она с нетерпением наблюдала, как растёт её сын, и ждала, когда он дорастёт до описания одного из персонажей романа, который привёз в гости своих троих сыновей-подростков. Ей не надо было зажигать свет и тянуться за книжкой, она помнила наизусть, и Сашик точно подходил под описание: «Эти сыновья – гордость и счастье отца – напоминали собой негодовалых собак крупной породы, у которых лапы и голова выросли, а тело ещё не сложилось, уши болтаются на лбу, и хвостишко не дорос до полу. Скачут они везде без толку и сами не сладят с длинными не по росту, безобразными лапами…» «Ну уж и безобразными…» Она снова улыбнулась. «…Не узнают своих от чужих, лают на родного отца и готовы сжевать брошенную мочалку или ухо родного брата, если попадётся в зубы…»
Когда они с Сашиком остались в Дайрене и в первый же день после его приезда пошли на пляж – на дальний, на Фукашо, где был песок, виноградники, переодевальные кабинки, чистое море и много
