Владимир Набоков: pro et contra T2

Зинин взгляд отражает глубокое уважение к границам, которые нельзя игнорировать. Она не может нарушить ни изображенной границы, ни границы листа: обе для нее сакральны. (Стоит заметить, однако, что оба избранных ею образа, гора и пирамида, схожи со стрелой, указывающей в небо: она намекает на запредельное, вместо того чтобы открыто перейти через рубеж.) Ее уважение к границам отражается и в том, как она хранит книжку Федора «Стихи»: она защищает ее розовой «оберткой». Ее собственная жизнь охвачена кругом отрицательных впечатлений: пошлость дома, угнетение на работе, но она отказывается убежать, потому что, как она говорит, в любом другом месте будет так же плохо или еще хуже. Однако стихотворение Федора подсказывает ей выход.

Детские рисунки Федора являют полную противоположность Зининым: «— А я любил больше всего горизонт и такие штрихи — все мельче и мельче: получалось солнце за морем» (III, 173).[21] Его рисунки вырываются за край листа, и потом даже нарисованная граница преодолевается: за горизонтом (самая далекая черта) скрывается заходящее солнце. Даже ребенком Федор глядел по ту сторону границ, пробиваясь через них: эта особенность объясняет, почему в их воображаемых беседах, как только Федор ставит границу, Кончеев передвигает ее. По этой же причине Федор больше всего любил белый карандаш: «— именно потому, что рисовал невидимое. Можно было массу вообразить. Вообще — неограниченные возможности» (III, 173, курсив мой. — С. Б.). Эта неограниченность — его вожделенный идеал. Этот образ зеркально отражает структуру самого «Дара»: он представляет линию, которая затягивается бесконечно за повествовательные границы. «Солнце за морем» является первичной формой этого воззрения; его художественное выражение развивается в образ повторявшегося удаления, возникающий в значимом абзаце: «продленный призрак бытия синеет за чертой страницы». Эта метафора подразумевает трехстепенное пересекание границы: бытие как бы бросает отражение, которое продлевается, выходит за свои обычные рамки. Все это происходит «за чертой страницы», то есть сама страница представляет собой горизонт, за который нужно уметь мысленно взглянуть. Как и Ноздрев, не желающий знать границ, Набоков обозначает их только для того, чтобы уйти от них.[22]

Не случайно встреча Федора и Зины происходит около странного забора, который раньше окружал шапито (которое, в свою очередь, «окружало» арену и артистов) — забор с нарисованными на щитах животными, составленный в неверном порядке и в результате предлагающий фантастические зоологические возможности. Тени ветвей рисуют на нем ночную фреску, которую нельзя стереть, как отмечает Федор.[23] И этот эпизод служит примером контраста между конечным и бесконечным: забор, который так часто ограничивает и разделяет, определяет конечное, является всего лишь условной бутафорией, значение и прочность которой преодолеваются даже тенями, падающими на нее. Вот эта глубокая и страстная борьба против всех границ наконец помогает вырваться в динамическое пространство между текстом и читателем.

Замаскированные стихи: граница искусства и любви

Если наслаивание и перестановка образов на цирковом заборе подчеркивают связанность физическими границами, то любовное стихотворение к Зине — тоже разорванное и скрытое в прозаическом тексте — являет собой художественное слияние разнообразных вопросов, поставленных ограниченным существованием. В этом стихотворении и в заключающей его онегинской строфе мы видим сложное и многогранное выражение особого характера чтения и природы действительности с точки зрения поэтического сознания. В своем составе и расположении эти стихотворения создают драму границы — точнее, драму финалов и их значения. (Ради удобства стихотворение дается разделенным на строфы пятистопным ямбом):

    Люби лишь то, что редкостно и мнимо,
    Что крадется окраинами сна,
    Что злит глупцов, что смердами казнимо;
    Как родине, будь вымыслу верна.
⁰⁵ Наш час настал. Собаки и калеки
    Одни не спят. Ночь летняя легка.
    Автомобиль, проехавший, навеки
    Последнего увез ростовщика.
    Близ фонаря, с оттенком маскарада,
¹⁰ Лист жилками зелеными сквозит.
    У тех ворот — кривая тень Багдада,
    А та звезда над Пулковом висит.
    О, поклянись что —
    Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина,
¹⁵ Полу-мерцанье в имени твоем, —
    и странно мне по сумраку Берлина
    С полувиденьем странствовать вдвоем.
    Но вот скамья под липой освещенной…
    Ты оживаешь в судорогах слез;
²⁰ Я вижу взор сей жизнью изумленный
    И бледное сияние волос.
    Есть у меня сравненье на примете,
    Для губ твоих, когда целуешь ты:
    Нагорный снег, мерцающий в Тибете,
²⁵ Горячий ключ и в инее цветы.
    Ночные наши, бедные владения, —
    забор, фонарь, асфальтовую гладь —
    Поставим на туза воображения,
    Чтоб целый мир у ночи отыграть!
³⁰ Не облака — а горные отроги;
    Костер в лесу, — не лампа у окна…
    О поклянись, что до конца дороги
    Ты будешь только вымыслу верна…
    Под липовым цветением мигает
³⁵ Фонарь. Темно, душисто, тихо. Тень
    Прохожего по тумбе пробегает,
    Как соболь пробегает через пень.
    За пустырем как персик небо тает:
    Вода в огнях, Венеция сквозит, —
⁴⁰ А улица кончается в Китае,
    А та звезда над Волгою висит.
    О, поклянись, что веришь в небылицу,
    Что будешь только вымыслу верна,
    Что не запрешь души своей в темницу,
⁴⁵  Не скажешь, руку протянув: стена.

III, 140–141, 158–159

Анализ этого стихотворения сразу же обнаруживает множество элементов, связанных с границами. В первую очередь это слова, относящиеся к границам или пределам: окраинами (2), ворот (11), забор (26), конца дороги (31), за пустырем (37), улица кончается (39),