Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория

различных известных людей: своего благодетеля Валерия Мессалу, поэтов Тибулла и Проперция, жену Мессалы Кальпурнию, и своими пародиями весьма позабавил Анхарию Пугу.

В следующий раз принялся красноречиво доказывать Анхарии, что, в отличие от всех других известных ему влиятельных римских матрон, она, Анхария, поражает своей детскостью, искренностью и простотой. Короче, воспламенил свое красноречие и размахивал этим факелом до тех пор, пока Анхария не остановила его и не пригласила в следующий раз прийти к ней не на шумное и многолюдное застолье, а, так сказать, на встречу в узком кругу.

Круг оказался слишком узким — Пифия и Голубок, лицом к лицу, с глазу на глаз. И только они уединились в экседре, Анхария сказала:

«Ты меня искренней назвал. Ну так я тебе искренне признаюсь: мне про тебя всё известно. Хочешь, перечислю всех женщин, которых ты соблазнил, а потом бросил?»

«Тебя я не брошу. Потому что ты сама меня выгонишь», — не моргнув глазом, ответил ей Голубок.

Анхария удивленно подняла выщипанные и накрашенные брови и сказала:

«Хорошо. Раз ты считаешь меня ребенком, позволь мне задать тебе детский вопрос. Зачем я тебе понадобилась? Вокруг так много красивых и молодых женщин. Ты хочешь с моей помощью сделать карьеру? Но ты ведь нигде не служишь и, насколько мне известно, ничего не добиваешься. Старуха тебе зачем? — вот мой вопрос».

«Старуха мне не нужна. Мне нужна женщина в позднем возрасте. Ибо именно в позднем возрасте женщина становится подлинно красивой, красота ее приобретает полную выразительность… Первая свежесть — лишь лак на этой красоте, как говорят художники».

Анхария нахмурилась и сказала:

«Льстить и выворачиваться ты умеешь. Мне это тоже известно… Говорят, ты и стихи сочиняешь?»

А Голубок в ответ:

«Да, сочинил перед приходом к тебе несколько строк. Вот, послушай:

Женщина к поздним годам становится много искусней:
Опыт учит ее, опыт, наставник искусств.
Что отнимают года, то она возмещает стараньем;
Так она держит себя, что и не скажешь: стара.
Лишь захоти, и такие она ухищренья предложит,
Что ни в одной из картин столько тебе не найти».

Анхария, выслушав эти вирши, уже сурово спросила:

«А ты, мальчик, уверен, что не ошибаешься? Что я сейчас тебя, наглеца и похабника…»

Но Голубок радостно встрепенулся и не дал ей закончить:

«Может, и ошибаюсь. Но не думаю. Позволь мне хотя бы…»

Но теперь уже Анхария Пуга его перебила, гневно воскликнув:

«Нет, не позволю! Сейчас муж дома… Приходи вечером. Сразу после первого рожка. Тебя встретят и проводят».

…Так у них просто и искренне состоялось. Анхария и вправду оказалась сладострастной особой. К тому же, как поговаривали, уже давно увлекалась молодыми мужчинами, чуть ли не мальчиками. Муж её на всё закрывал глаза, потому что — еще раз подчеркну — Анхария к Августу была намного ближе, чем он, Авл Стетилий…

Но для Голубка это первое жертвенное испытание было весьма мучительным. Он мне как-то признался, что поначалу испытывал серьезные затруднения не только в отыскании любовного ключика, но, несмотря на свой эротический талант, в самом приапействе вынужден был прибегать к различным мазям и травам. Или предварительно разогревал себя с какой-нибудь заработчицей, приближаясь к мете, но не огибая ее, бросал женщину и устремлялся в спальню к Пифии. Приапился с ней непременно в темноте, погасив все светильники.

Но постепенно стал нащупывать ключик, отказался от возбуждающих средств и от заработчиц. Сначала стал использовать то, что сам называл нарциссизмом: то есть в критический момент забывал об Анхарии и думал только о том, какой он красивый, упругий, ловкий и сильный. Затем и с самолюбованием расстался и во время соития вспоминал те умные беседы, которые вел с Пифией, представлял себе пышные застолья и блестящие встречи, которые их ожидают, когда это закончится… «Но разве подобные ухищрения на ложе работают?» — усомнился я. А Голубок мне в ответ: «Я себя приучил к ним и, представь себе, да, стали работать»…

Вообще-то, надо сказать, что Анхария Пуга была умной и образованной женщиной. И Голубок с ней охотно и подолгу беседовал на разные темы, в этом находя, как он говорил, «стержень сближения».

Надо также прибавить, что Анхария Пуга вывела Голубка на «римский небосклон», познакомила с влиятельными и богатыми людьми, высшими магистратами и знатными сенаторами, представила Меценату и Марку Агриппе. О Голубке заговорили в окружении Августа, его вместе с Анхарией стали приглашать в такие дома, которые были закрыты для большинства его товарищей по амории, за исключением, разве, Юла Антония и Эмилия Павла. Ему стали завидовать и ринулись дружить с ним Помпоний Грецин и Атей Капитон. И он, юный и трогательный, учтивый и остроумный, засверкал подобно искусно ограненному алмазу, постоянно отдавая себе отчет в том, кто его огранил и вставил в дорогую оправу, благодарный своему ювелиру, Анхарии, которая всюду, где только могла, выставляла его напоказ, а он этим показом, этой близостью со знаменитой Пифией не то чтобы тщеславился, но в ее присутствии блистал и искрился особенно радостно и игриво.

Надо, наверное, признаться, что Анхария не только оплатила все долги Голубка — он их немало к тому времени наделал, — но сняла ему дом неподалеку от Капитолия, чтобы можно было удобно и свободно встречаться.

И, наконец, они чуть ли не с самого начала договорились, что любовную свободу Голубка никто не ограничивает и он волен влюбляться и встречаться с любыми женщинами. При трех, однако, условиях. Первое: по первой просьбе Анхарии он должен тут же бросать всех и вся и прилетать к своей возлюбленной благодетельнице. Второе: о всех своих амурных приключениях с другими женщинами он обязан рассказывать Пифии, ничего от нее не утаивая. И третье: в съемном доме у Капитолия он волен принимать лишь ее, Анхарию, а другим купидонкам туда вход заказан.

Ну как не влюбиться в такую женщину?! И когда ей, что называется, приспичит, неужто трудно закрыть глаза на ее дряблую кожу, обвисшие груди, ноги-кубышки? Неужто чувство искренней признательности, почти сыновней привязанности, юношеского интеллектуального восторга перед зрелым умом и разносторонним образованием — неужто всё это возвышенное и прекрасное, воспетое еще греком Платоном, должно покориться и уступить грубой и примитивной, как те же греки выражаются, физиологии, которой наделены даже животные: козлы и бараны?.. Без всякой иронии говорю, ибо Голубок в отношении к Пифии никогда себе иронии не позволял, даже в разговоре со мной. А позже в «Науке» признался:

Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый —
Мне драгоценнее то, что из старинных амфор.

…Почти не сомневаюсь, что это он об Анхарии написал.