Традиционно христиан объединяют символ веры, служение и литургия. Тем не менее в христианстве всегда существовало направление или течение (порой не больше тонкой струйки), преуменьшавшее основополагающее значение письменного символа веры, четко обозначенных служений и регламентированного богослужения. Оно подчеркивало роль непосредственного опыта. Для сторонников такого христианства (в крайних формах обычно называемого 'восторженным' (enthusiastic) особенно важно живое общение с Богом — осознание Его присутствия, опыт обращения, получаемое откровение, вдохновение, следование Его воле и, наконец, мистическое единение с Богом.
Приведем несколько примеров, чтобы показать, насколько важную роль играло в истории христианства это направление. В IV?VII веках процветала секта евхитов. По словам Иоанна Дамаскина, когда священники говорили евхитам: 'Мы не из опыта, а из веры знаем, что имеем Духа Святого', те отвечали им: 'Приходите помолиться с нами. Мы обещаем, что вы ощутите присутствие Духа'. Самый выдающийся средневековый византийский мистик, Симеон Новый Богослов (X?XI вв.), утверждал, что крещение без подлинного обращения — всего лишь омовение водой; настоящим христианином можно стать, только приняв 'второе крещение', крещение 'Духом', 'крещение слезное', дающее просветление, превосходящее простое интеллектуальное познание[344]. Св. Викентий Феррер (XIV?XV вв.) упоминает среди достоинств, 'необходимых для служителей Божьих… непрестанное вкушение и ощущение божественной сладости. 'Рекохидос', влиятельная группировка в испанской церкви в первой половине XVI века, практиковала особую форму молитвы под названием 'реколлекция', с помощью которой делалась попытка ощутить истинность своей веры, позволить Богу войти в душу. Молитва часто приводила к состояниям экстаза, наподобие транса, когда люди издавали вздохи и радостные выкрики. Мартин Лютер написал в предисловии к Magnificat: 'Никто не способен постигнуть Бога или слово Божье, пока не открыл ему это сам Дух Святой; но никто не может получить что?либо от Духа Святого, если он не почувствует Его'. Хорошо известно, что Джордж Фокс ставил 'внутренний свет' выше Писания в вопросах авторитета. Известен такой случай. Однажды он прервал в Ноттингеме проповедника: 'Это не Писание, это Дух Святой, которым в древности святые дали Писание, который и религии… испытывает'. Граф Цинцендорф, основатель моравского поселения Гернгуте, понимал процесс спасения как 'непосредственное и радостное восприятие любящего Отца'[345]. Влияние моравского пиетизма заметно в понимании Фридрихом Шлейермахером (ED. E. Schleiermacher) религии как 'чувства исключительной зависимости', а еще больше — в описании Джоном Уэсли (J. Wesley) того, как его сердце 'обрело необычную теплоту' и произошло нечто очень важное: 'Свидетельство Духа — это внутренний опыт души: Дух Божий прямо свидетельствует моему духу, что я — дитя Божье'[346]. Наконец, в последние 20 лет в церкви по всему миру распространилось пятидесятничество. Так в XX в. проявляется эта жизненная, отличная от католичества и протестантизма разновидность христианства, постигаемого 'опытом'. Так в наши дни воплощается убеждение, что вопрос о том, 'где Церковь?', следует видоизменить, спросив: 'Где Дух Святой явным образом дает силу?'[347] Католическая церковь, конечно, обычно старалась это течение в христианстве ограничивать и отклонять, ограждая высокими берегами или отводя под землю, из опасения, что 'восторженное' направление сократит ее паству — причем иногда опасения эти были небезосновательны. Мартин Лютер, хотя и считал религиозный опыт очень важным, горько жаловался на спиритуалиста–анабаптиста, который твердит: 'Geist, Geist, Geist..'[348], а затем 'отбрасывает самый мост, по которому может прийти Дух Святой… а именно такие внешние священные установления, как телесный знак крещения и проповеданное Слово Божье'[349]. Известное замечание епископа Батлера (Butler) Джону Уэсли отражает рационалистическое пренебрежение религиозным опытом: 'Сэр, утверждать, что ты испытал необычайные откровения и дары Святого Духа, недопустимо, просто недопустимо…'[350] Более умеренную и непосредственно относящуюся к данной теме точку зрения высказал в наше время Алан Ричардсон (A. Richardson): 'Сама Библия мало значения придает субъективному опыту… Выражение 'религиозный опыт' на новозаветный греческий перевести невозможно'[351].
Таким образом, перед нами наиболее сильные проявления инакомыслия из тех, что мы рассматривали. Что такое религиозный опыт — средоточие христианского единства или опасное уклонение от него? Насколько важен был религиозный опыт в раннем христианстве, насколько обусловливал он его характер и самопонимание? Стояло ли за внешними выражениями керигмы и символа веры, служения и молитвы общее воодушевление или общий опыт, который и способствовал многообразию, но в то же время связывал всех воедино? Если одной из важных составляющих христианства I в. был религиозный опыт, то какой: любой или вполне определенный? Восторженность анабаптистов или более сдержанные переживания Лютера? Перейдем к рассмотрению этих вопросов, прежде всего отметив, что раннее христианство было по природе довольно восторженным (включая рассказы о нем Луки). Затем мы попытаемся осветить, насколько это возможно, роль религиозного опыта у Иисуса, Павла, а также (более кратко) — в Пастырских посланиях и у Иоанна[352].
§ 44. 'Восторженное' христианство
'Восторженное' христианство — третье, а точнее, четвертое из основных разновидностей христианства (помимо православия, католичества и протестантизма). Его иногда считают более поздним отклонением, на которое большее влияние оказали гностицизм или монтанизм, чем ортодоксальное христианство, или даже чисто протестантской аберрацией, порожденной Реформацией и в основном ограниченной XVII?XVIII веками[353]. На самом же деле самая ранняя форма христианства, по–видимому, не что иное, как одна из таких 'восторженных' сект.
44.1. Имеющиеся источники не позволяют достаточно полно представить себе ранние общины в Палестине. Книга Деяний часто не столько проясняет, сколько затемняет картину. Тем не менее можно видеть несколько черт, которые характерны для 'восторженного' христианства. Если эта книга имеет какую?то историческую ценность, трудно отрицать, что видение и экстаз, чудеса и непосредственное вдохновение при говорении были свойственны первым христианским церквам.
а) Видение и экстаз. Явления Христа после воскресения необходимо определить как одну из форм видений. Павел понимал воскресшее тело как 'духовное', а не как 'естественное', то есть он считает, что способ существования воскресшего Иисуса отличается от Его физического существования (1 Кор 15:42–50). Следовательно, когда он говорит, что 'видел' воскресшего Иисуса (1 Кор 9:1), то имеет в виду не процесс зрительного восприятия, а скорее какое?то видение (ср. Гал 1:16 — 'открыть во мне Сына Своего'). Действительно, так сам Павел описывает свое обращение в одном из приведенных в Книге Деяний рассказов об этом (Деян 26:19 — 'небесное видение', но см. ниже, прим. 16). Менее ясна природа первых явлений Иисуса после воскресения, которые описаны в Евангелиях. Но их также правильнее считать некой формой видений, когда все видевшие Иисуса были убеждены, что это Он — восставший и обретший новую жизнь[354].
Описанное Лукой в Деян 2 первое значительное совместное переживание Духа во время Пятидесятницы необходимо определить как состояние экстаза, включавшее, по крайней мере, элементы слышания (звук, как от сильного ветра), видения (языки, как бы огненные) и автоматического говорения (глоссолалия). То, что это считалось переживанием Духа (и, видимо, не только Лукой), свидетельствует о
