Сестры с удивлением на меня взглянули; они не поняли ни моего движения, ни моих слов; они следили за тем, куда тянулись мои руки, куда смотрели мои глаза, куда был направлен мой зов. Они привстали со своих скамеек, заглядывая внутрь церкви. Содрогаясь, я тоже бросила туда взгляд.
Незнакомец исчез.
Они стали меня расспрашивать, я только краснела, бледнела и заикалась.
— С этой минуты, ваше высочество, — в отчаянии вскричала Лоренца, — я нахожусь во власти этого демона!
— А я ничего сверхъестественного в этом не усматриваю, сестра, — с улыбкой возразила принцесса, — успокойтесь и продолжайте.
— Да, это оттого, что вы не можете себе представить, какое ощущение я тогда испытывала.
— Что же вы испытывали?
— Полную власть демона надо мной: он овладел моим сердцем, душой, моим рассудком.
— Боюсь, сестра, что этот демон — не что иное, как любовь! — сказала принцесса Луиза.
— О, я не страдала бы так от любви; любовь не угнетала бы меня; любовь не заставила бы меня дрожать всем телом, как дерево во время бури; любовь не допустила бы дурной мысли, которая меня тогда посетила.
— Что это за дурная мысль, дитя мое?
— Мне следовало во всем признаться исповеднику, не так ли, ваше высочество?
— Разумеется.
— Так вот, вселившийся в меня демон шепнул мне, что я, напротив, должна соблюдать тайну. Вероятно, поступая в монастырь, монахини оставляют в миру воспоминания о любви, многие из них поминают какое-нибудь имя, взывая к Господу. Исповедник должен привыкнуть к подобным признаниям. Так вот, будучи такой благочестивой, скромной, невинной, не обменявшись ни единым словом ни с кем из мужчин, не считая брата, до той злополучной поездки в Субиако, переглянувшись с незнакомцем всего два раза, я вообразила, ваше высочество, что меня заподозрят в одной из интрижек, какие бывали до пострига у наших сестер с их оплакиваемыми возлюбленными.
— Это и в самом деле дурная мысль, — согласилась ее высочество Луиза, — но это еще довольно невинный демон, если внушает подобные мысли женщине, которой он овладел. Продолжайте.
— На следующий день меня вызвали в приемную. Я спустилась и увидала одну из своих соседок с виа Фраттина в Риме — молодую женщину, соскучившуюся без меня: мы имели обыкновение вместе болтать и петь по вечерам.
За ней, возле самой двери, стоял человек, закутанный в плащ. Я подумала, что это ее слуга. Он даже не повернулся ко мне, однако все мое существо обратилось к нему. Он ничего не говорил, но я догадалась, кто он. Это опять был мой спаситель.
То же смущение овладело моим сердцем. Я почувствовала, что всецело нахожусь во власти этого человека. Если бы не разделявшая нас решетка, я, вне всякого сомнения, оказалась бы с ним рядом. Из-под его плаща исходило странное сияние, ослеплявшее меня. В его упорном молчании одна я слышала звучание мелодичного голоса.
Я собрала все свои силы и спросила у соседки с виа Фраттина, кто этот господин, что ее сопровождает.
Она его не знала. Она должна была прийти ко мне вместе с мужем, но он в последний момент явился домой в сопровождении этого человека и сказал ей:
«Я не могу поехать с тобой в Субиако, тебя проводит мой друг».
А ей ничего другого и не нужно было, так горячо она желала со мной повидаться; вот так она и прибыла в сопровождении незнакомца.
Моя соседка была набожной; увидев в углу приемной изображение Божьей матери, считавшееся чудотворным, она не захотела уходить, не помолившись ей; она подошла к нему и опустилась на колени.
В это время незнакомец бесшумно вошел в приемную, медленно ко мне приблизился, распахнул плащ и уставил на меня глаза, напоминавшие два пылающих угля.
Я ожидала, что он заговорит. Грудь моя бурно вздымалась, подобно морской волне, в ожидании его слов. Однако он лишь простер руки над моей головой, вплотную прижавшись к разделявшей нас решетке. Я сейчас же впала в неведомое мне дотоле восторженное состояние. Он мне улыбнулся. Я ответила ему улыбкой, веки мои в изнеможении опустились, я почувствовала, что раздавлена. Убедившись в своей власти надо мной, он исчез. По мере того как он удалялся, я приходила в чувство. Однако я еще продолжала находиться под этим странным наваждением, когда моя соседка с виа Фраттина закончила молитву, поднялась с колен, попрощалась со мной и вышла.
Когда я вечером стала раздеваться, я нашла у себя под апостольником записку. В ней было всего три строчки:
С того дня, ваше высочество, я себе более не принадлежала. Я обманула Господа и скрыла от него, что думаю об этом человеке больше, чем о самом Спасителе.
Испугавшись своих слов, Лоренца замолчала, вопросительно заглядывая в умное и ласковое лицо принцессы.
— Все это совсем не одержимость, — заявила ее высочество Луиза Французская, — повторяю вам: это пагубная страсть, а я вам уже говорила, что к нам можно приходить лишь тогда, когда вы сожалеете о своих мирских делах.
— Сожалею ли я, ваше высочество?.. — вскричала Лоренца. — Да ведь вы же видите мои слезы, вы знаете, как я молюсь, я на коленях умоляю помочь мне освободиться из-под дьявольской власти этого человека! И вы еще спрашиваете, сожалею ли я!.. Я испытываю больше чем сожаление, я мучаюсь угрызениями совести!
— Однако до этого времени… — начала принцесса Луиза.
— Подождите, подождите конца истории, — попросила Лоренца, — и не судите меня слишком строго, умоляю вас, ваше высочество!
— Быть снисходительной и доброй — вот моя обязанность. Я призвана утешать в страдании.
— Благодарю, благодарю вас, вы и в самом деле ангел-утешитель, которого я так искала!..
Итак, мы спускались в часовню трижды в неделю; незнакомец не пропускал ни одной из этих служб. Я пыталась уклоняться от них, говорила, что нездорова, решила не ходить в часовню. До чего же слаб человек! Когда наступало время молитвы, я спускалась вопреки своей воле, словно подчиняясь чужой непреодолимой власти. Если его еще не было, я некоторое время была спокойна и благостна, но по мере того, как он приближался, я начинала испытывать беспокойство. Я могла бы сказать: вот он в сотне шагов от меня, вот он взошел на паперть, сейчас он уже в церкви — для этого мне не нужно было его видеть. Как только он останавливался на обычном месте, мои глаза отрывались от молитвенника и устремлялись на него, какую бы горячую молитву я в этот миг ни произносила.
Сколько бы времени ни продолжалась служба, я уже не могла ни читать, ни молиться. Мои мысли, мою волю, мою душу — все я вкладывала в свой взгляд и уже не могла отвести глаза от этого человека, который — я это чувствовала — уводил меня от Бога.
Вначале я не могла без страха взглянуть на него, потом мне самой этого хотелось, наконец я мысленно стала всюду следовать за ним. Часто по ночам я видела его, как это бывает во сне, идущим по улице или проходящим под моим окном.
Сестры заметили странное состояние, в котором я пребывала; они предупредили настоятельницу — та дала знать моей матери. За три дня до моего пострига ко мне в келью вошли три самых близких мне человека: отец, мать и брат.
Они сказали, что приехали в последний раз меня обнять, но я-то видела, что цель их приезда — другая; оставшись со мной наедине, моя мать стала меня расспрашивать. Теперь нетрудно понять, что уже тогда я находилась во власти дьявола: вместо того, чтобы все ей рассказать, я упрямо все отрицала.
