когда гаснут свечи, они нещадно избивают зрителей кнутом и щелкают их по носам.
— Монсеньер! — с улыбкой заговорил Бальзамо. — Мои черти не забывают, что имеют дело с принцами: они всегда помнят слова господина де Конде, пообещавшего одному из них в случае, если он не будет вести себя смирно, хорошенько его взгреть, да так, что свет ему покажется не мил.
— Ну что ж, — проговорил кардинал, — это меня радует. Идемте в лабораторию.
— Не угодно ли монсеньеру следовать за мной?
— Идемте.
LIX
ЗОЛОТО
Кардинал де Роган и Бальзамо поднялись по узкой лестнице, которая вела так же, как и парадная, в комнаты второго этажа. Наверху Бальзамо отыскал под сводами дверь и отпер ее. Глазам кардинала открылся мрачный коридор, и его высокопреосвященство решительно пошел вперед.
Бальзамо запер дверь.
Грохот, с каким захлопнулась дверь, заставил кардинала оглянуться с некоторым волнением.
— Мы пришли, монсеньер, — сказал Бальзамо. — Пройдемте вот в эту дверь, но прошу вас не обращать внимания на скрип и грохот: эта дверь железная.
Скрип первой двери заставил кардинала содрогнуться, поэтому он был рад, что его вовремя предупредили: металлический скрежет петель и замка мог бы напугать и менее чувствительную натуру.
Он спустился на три ступеньки и вошел.
Огромный кабинет с голыми балками на потолке, большая лампа под абажуром, бесчисленное количество книг, много химического и физического оборудования — вот как выглядела эта новая комната.
Скоро кардинал почувствовал, что ему стало трудно дышать.
— Что это значит? — спросил он. — Я задыхаюсь, учитель, я весь в испарине. Что это за шум?
— В этом-то все и дело, монсеньер, как сказал Шекспир, — молвил Бальзамо, отодвигая гигантский асбестовый занавес, скрывавший огромную кирпичную печь; в середине печи поблескивали два отверстия, похожие на горящие в потемках глаза хищного зверя.
Комната, где находилась печь, была вдвое больше первой, но кардинал не увидел ее из-за занавеса.
— Сильное впечатление производит это зрелище! — воскликнул кардинал.
— Это и есть печь, монсеньер.
— Да, да, но вы процитировали Шекспира, а я приведу слова Мольера: есть печи и печи. У этой — вид вполне сатанинский, и потом, мне не нравится запах. Что в ней варится?
— То, о чем вы меня просили, ваше высокопреосвященство.
— Неужели?
— Да, ваше высокопреосвященство. Для меня большая честь, что вы пожелали познакомиться с образчиком моего умения. Я должен был взяться за работу только завтра вечером, но, узнав о том, что вы, монсеньер, изменили намерение и уже направляетесь на улицу Сен-Клод, я развел в печи огонь и приготовил смесь. И вот огонь пылает, а через несколько минут вы увидите золото. Позвольте, я распахну форточку и впущу свежего воздуху.
— Вы хотите сказать, что вот эти тигли…
— Да, из них через десять минут потечет чистейшее золото, такое же чистое, как в венецианских цехинах или тосканских флоринах.
— А можно на него взглянуть?
— Разумеется, только придется принять необходимые меры предосторожности.
— Какие же?
— Наденьте асбестовую маску со стеклами в отверстиях для глаз: огонь такой жаркий, что может опалить лицо.
— Дьявольщина! Придется поостеречься, я дорожу глазами и не отдал бы их даже за обещанные вами сто тысяч экю.
— Я так и думал, монсеньер: у вас красивые и добрые глаза.
Комплимент пришелся по вкусу кардиналу: он ревниво следил за производимым им впечатлением.
— Ага! Так вы говорите, мы сейчас увидим золото? — спросил он, прилаживая на лицо маску.
— Надеюсь, что да, монсеньер.
— На сто тысяч экю?
— Да, монсеньер, и даже, может быть, немного больше, потому что смеси я приготовил в изобилии.
— Вы щедрый колдун, — похвалил кардинал, и сердце его радостно забилось.
— Однако моя щедрость — ничто в сравнении с вашей, монсеньер, раз вы говорите мне такие слова. А теперь, монсеньер, будьте любезны немного отойти, я открываю заслонку тигля.
Бальзамо накинул короткую асбестовую рубашку, сильной рукой подхватил железные щипцы и приподнял накалившуюся докрасна крышку; под ней оказались четыре одинаковых тигля: в одном из них бурлила ярко-красная смесь, три другие были наполнены светлым веществом с пурпурным отблеском.
— Вот и золото, — пробормотал прелат вполголоса, словно боясь громко произнесенным словом нарушить совершавшееся на его глазах таинство.
— Да, монсеньер, вы правы. Эти четыре тигля расположены на разном расстоянии от огня: в одних золото должно вариться двенадцать часов, в других одиннадцать. Смесь — я раскрою вам этот секрет как другу науки — нужно переливать в слитки, как только оно закипит. Как видите, в первом тигле смесь посветлела: пора переливать. Извольте отодвинуться, монсеньер.
Кардинал повиновался, словно солдат — приказу командира. Бальзамо отложил щипцы, раскалившиеся от соприкосновения с пламеневшими тиглями, затем подкатил к печи наковальню с восемью железными формами одинакового размера.
— А это что, дорогой колдун? — полюбопытствовал кардинал.
— Это, монсеньер, формы, в которые я буду заливать ваше золото.
— Вот что! — удовлетворенно произнес кардинал.
Он продолжал следить за Бальзамо с удвоенным вниманием.
Бальзамо покрыл плиты пола защитным слоем белой пакли, встал между наковальней и печью, раскрыл огромную книгу и произнес заклинание, держа в руке волшебную палочку. Потом взялся за щипцы гигантских размеров, способные ухватить тигель.
— Золото выйдет отменное, высшего качества, ваше высокопреосвященство, — заметил он.
— Вы что же, собираетесь опрокинуть этот раскаленный котел?
— Да, ваше высокопреосвященство. Он весит не меньше пятидесяти фунтов! Далеко не каждый литейщик может похвастаться такими мускулами и такой, как у меня, сноровкой. Не бойтесь!
— А если тигель лопнет?..
— Однажды это со мной уже случилось, ваше высокопреосвященство. Было это в тысяча триста девяносто девятом году. Я проводил опыт вместе с Никола Фламелем у него дома на улице Писцов, неподалеку от часовни Сен-Жак-ла-Бушри. Бедняга Фламель едва не лишился зрения, а я потерял двадцать семь марок металла более ценного, чем золото.
— Что за чертовщину вы рассказываете, метр?
— Сущую правду.
— Вы этим занимались в тысяча триста девяносто девятом году?
— Да, монсеньер.
— С Никола Фламелем?
